Владислав Крапивин. Серебристое дерево с поющим котом
Книги в файлах
Владислав КРАПИВИН
Серебристое дерево с поющим котом
 
Повесть

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

 

Глава шестая. НУЖЕН БОЛЬШОЙ ТРАНСЛЯТОР

 
Пим-Копытыч очень обрадовался котёнку. Назвал его Потапом. Посадил себе на валенок и осторожно гладил узловатыми коричневыми пальцами.
— Ух ты мой ласковый, мой славненький...
Котёнку новый хозяин тоже понравился. Серый пушистый Потап урчал, как электромотор, иногда горбил спину и тёрся о валенок боком.
— Только вот с молочком будет забота, — беспокоился Пим-Копытыч. — Ну, ничего, ничего, управимся. Верно, Потапушка?
Матвей сказал:
— Мы будем приносить. Мы теперь тут часто будем появляться, Маркони начнет большой транслятор монтировать, а мы помогать.
— Зачем он, большой-то? — не понял Пека, — Мой дневник Маркони с маленького запустил в бесконечность. А Кап ведь меньше дневника, когда он капелька.
Маркони разъяснил неразумному Пеке, что дневнику было всё равно куда лететь, лишь бы подальше от Пекиной тётушки, которая его, Пеку, воспитывает (хотя и без видимого результата). А Капа надо доставить точно на Ллиму-зину. Для этого нужна “точнейшая корректировка межпространственного канала” и, значит, куча всяких приспособлений.
— Ежели какие детали необходимы, то я поспособствую, свяжусь с нашими на свалке, — пообещал Пим-Копытыч.
— Зеркала необходимы, — разъяснил Маркони. — С гладкими стеклами. Таких на свалке не сыщешь. И платы для нового компьютера. “Проныру” ведь сюда не потащишь, он для преобразователя нужен.
Вплотную занялись транслятором, когда проводили в поездку профессора Телегу и Антошку. Антошка радовался путешествию. Но всё же при прощании была в его глазах грустинка. Все его пообнимали, похлопали по спине, наговорили кучу советов и наставлений. Антошка улыбался, смущался и кивал. Потом, распростившись уже со всеми, опять взял за руку Сеню:
— Ну, пока... Никитке привет.
— Ладно! Он вчера вспоминал: “Хочу Тошку...”
Тут пассажиров заторопила проводница: “Идите в вагон, отправляемся”. И укатил Антошка в дальние края. А вся компания пошла готовить стартовую площадку.
 
Прежде всего они с Пим-Копытычем обошли лужайку на пустыре со всех сторон. Пим-Копытыч особым образом поплевал на траву, а Уки хором прочитали заклинание:
 
Бунтер-гюнтер, крокодил,
Я свой двор загородил.
Крепкие засовы
Караулят совы.
Кто найдёт сюда пролаз,
Совы клюнут в левый глаз.
 
Это было сделано, чтобы не совались посторонние.
Затем недалеко от каменного крыльца уложили большущий лист кровельного железа. Маркони велел счистить с него ржавчину. Её добросовестно счистили и потом ходили с бурыми от въевшейся железной окиси коленками и ладонями. А Маркони давал уже новое задание: вкопать с четырёх сторон столбики. На них он приспособил карманные фотоштативы, чтобы зажать зеркала. Эти зеркала, поставленные под нужным углом, должны были направить в центр металлической площадки солнечные лучи. А лучи, заряженные особой программой с пульта управления, пробьют в космосе коридор, который Маркони называл “межпространственным каналом”. По его словам, в таком канале не бывает ни расстояний, ни времени. Потому Кап моментально окажется на Ллиму-зине...
Ну, конечно, железной пластины и зеркал было недостаточно для такого дела. Под железом спрятал Маркони электромагнитные катушки. Каждой требовалось напряжение, особо рассчитанное на компьютере. И для каждой был необходим отдельный трансформатор. А ещё нужен был особый прибор-навигатор, который считывал бы со звёздных стереокарт координаты Ллиму-зины и направлял межпространственный канал в нужную точку. И полагался пульт для управления всем этим хозяйством.
Понятно, что такую аппаратуру под открытое небо не выставишь. И Пим-Колытыч показал Маркони заросший люк, ведущий в подземную комнатку — рядом со своим собственным жилищем. Раньше там было хранилище для картошки.
От Пим-Копытыча Маркони провёл в свой бункер электричество и начал оборудовать пульт. Как на космодроме.
Увлекшись важной работой, красавицу Глорию вспоминал Маркони лишь временами. Но всё-таки вспоминал. И бывало, что несправедливо рычал на своих помощников. Те не обижались, понимали причину.
Скоро, привыкли собираться на площадке каждый день и порой засиживались до вечера. Разжигали костерок из сухого бурьяна и щепок — этого топлива тут хватало. Пекли прошлогоднюю картошку. Пим-Копытыч присаживался вместе с ребятами. Точнее, не присаживался (валенок-то не гнулся), а укладывался на бочок, подперев кулаком щёку.
Пушистый малыш Потап устраивался на валенке и уютно урчал, когда Пим-Копытыч гладил его.
Иногда Пим-Копытыч рассказывал истории из прошлого быта домовых. Из тех времен, когда всё было не так: и жизнь спокойнее, и люди добрее, и никто “слыхом не слыхивал про всякую там экологию, когда от этой сажи да вони лошади дохнут, а не то что мы, грешные: гномы, суседки да барабашки”.
— ...Раньше-то нашего народу было в сто раз больше, не в пример нынешним временам. Только на нашей Малой Мельничной улице в каждом подполе да в каждой кладовке кто-нибудь обитал... И было, значит, у нас любимое местечко, на задах огорода лавочника Ознобишина, у старого колодца... Лавочник, надо сказать, хороший был мужик, не то что ваш Лошаткин... (Компания бурно возмущалась: “Какой же он наш?!” Пим-Копытыч объяснял, что имел в виду не симпатии, а эпоху.) — Ну дак, значит, соберемся у колодца, и тут кто-нибудь и говорит: “А что, братцы и сестрицы, не поиграть ли нам в “барабашки — лунные пятнашки”?” Потому как дело-то всегда случалось при полнолунии... Ну и почему не поиграть? Молодые тогда все были, заводные... И была среди нас косолапая Катька-Топотуха. Наполовину ведьмочка,, наполовину кикимора. И вот однажды...
Историю о том, как эта Катька-Топотуха до полусмерти напугала околоточного надзирателя Плюхина, первый раз выслушали с большим интересом. Второй раз — тоже ничего... Но Пим-Копытыч забывался и начинал рассказывать снова. Особенно после того, как даст кому-нибудь подержать Потапа, сползает, шебурша валенком, себе под крыльцо и вернётся повеселевший. Тогда ему говорили:
— Слышали, Пим-Копытыч, ты уже про это рассказывал. Сыграй лучше да спой.
Пим-Копытыч не обижался. Брал у Матвея гитару, клал её на носок валенка, ударял по струнам.
Играл Пим-Копытыч совсем неплохо для домового.
— Вообще-то у нас в ходу больше были балалайки. Но мой дружок Яша-Верти-Нос на гитаре очень даже чувствительно исполнял разные мелодии. И меня кой-чему научил... Помер он уже давно, превратился в деревяшку, а я как закрою глаза, так его и вижу — будто наяву... — И Пим-Копытыч пускал со струн сложный цыганский перебор. А потом начинал петь:
 
Я встретил ва-а-ас, и всё было-ое...
 
Или:
 
Бе-е-лой акации гр-о-оздья душистые...
 
Любил он старые романсы. Говорил назидательно:
— Классика... Всякие там роки-буги-вуги пройдут и сгинут, а это останется навсегда. Потому как берёт за самые чувствительные струны души...
Тут с Пим-Копытычем не спорили. Из вежливости. Впрочем, романсы и правда были неплохие. Особенно Варе нравились. Маркони притихал: снимет очки, щурится на костёр и вздыхает.
Пим-Копытыч пел надтреснутым голоском, в котором слышалось шипение, как на древней граммофонной пластинке. Но в этом была даже своя прелесть. Будто и правда в траве завели старинный граммофон с жестяным узорчатым рупором...
А иногда гитару брал Матвей. У него было немало придумано песенок. И весёлых, и грустных. Про туристов, заблудившихся в комнате среди фикусов; про луну, которая загляделась на своё отражение и упала в лужу; про таинственные маяки, которые не приближаются, сколько к ним ни плыви; про мальчишку-ветра, который влюбился в девчонку и унёс её пёстрый зонтик, а она не поняла и плакала... Впрочем, здесь эту песенку Матвей не пел, чтобы не напоминать Маркони о любви.
Зато дружными голосами пели про Антошкину планету. Матвей уже придумал эту песню до конца:
 
Ллиму-зина-зина-зина —
Непонятная загадка.
Дайте, дайте мне резину,
Чтобы сделал я рогатку
(Словно два торчащих пальца).
 
И меня рогаткой этой
Вы пульните, будто крошку.
Полечу я на планету,
Где живёт наш друг Антошка
(С ипу-ннани, с ипу-ддули).
 
Полечу по биссектрисе,
Лихо дрыгая ногою,
Превращуся в каплю-бисер,
Стану радугой-дугою.
(Это пре-у-ве-ли-ченье!)
 
Там меня Антошка встретит
И покажет всю планету.
Хорошо нам жить на свете,
Если расстояний нету
(В межпространственных каналах)...
 
Песенка была вроде бы весёлая, но все вспоминали Антошку и призадумывались: где он там ездит-плавает? Как ему там с профессором? Не забыл ли друзей с улицы Гончарной? Но это была не главная грусть. За ней пряталась другая, посерьёзнее. Потому что из этой-то поездки Кап, конечно, вернётся. Но ведь потом — улетит насовсем... Эх ты, батюшка-космос, зачем ты такой большой?
Но, хотя и подкрадывалась порой печаль, всё равно было хорошо у костра. Пощёлкивал огонь, мурлыкал Потап, тихонько дышали рядом друзья-приятели. Уютно пахло тёплой травой и совсем не пахло химкомбинатом. И супер-кулексы, испуганные заклинанием с “гипотенузой”, близко не подлетали. Возникали на фоне закатного неба, но к костру не совались.
И не было никого посторонних и любопытных. Не шастали даже бродячие коты, которые дурным поведением могли подать нехороший пример Потапу...
Только появлялся дважды участковый милиционер Кутузов. Он слегка портил настроение.
Первый раз младший лейтенант бесшумно, как настоящий работник розыска, возник из-за репейников, сказал “здравия желаю”, взял под козырек и поинтересовался, почему здесь нарушают.
— А чего это мы такое нарушаем, Константин Артёмыч? — не испугался Пим-Копытыч.
— Разведение костра в неположенном месте...
— Отчего в “неположенном”? На огородах мусор жгут? Жгут! А здесь почему же лишнего сору не поубавить? Жилых построек поблизости в наличии не наблюдается...
— Опять же дети, — не сдавался Кутузкин. — А если будет какое озорство? И к тому же тем, кто до шестнадцати лет, после двадцати трёх часов находиться на улице без взрослых не положено...
Вся компания бурно возмутилась: до двадцати трёх ещё целый час!
— А кроме того и я с ними, — заметил Пим-Копытыч. — А что я взрослый, никакого сомнения у вас, Константин Артёмыч, быть не может, потому что я вас знал ещё с вашего малолетства, когда вы на стадион лазали через забор по причине отсутствия билета и я вас самолично укрывал под трибуной от контролера...
— Дак я что... — сбавил тон младший лейтенант. — Я к вам, Пим-Копытыч, со всем уважением, но только вы, извините, лицо не совсем человеческой природы и не можете нести юридической ответственности, поскольку без паспорта, а насчёт несовершеннолетних есть инструкция... А я ведь и так на многое смотрю сквозь пальцы. В частности, на ваше, Пим-Копытыч, проживание без прописки на этом участке...
— А нам она сроду не положена!
— Ну да, ну да... Костёрчик потом всё же погасите поаккуратнее и чтобы домой до двадцати трёх...
Когда он ушёл. Варя досадливо удивилась:
— Как он пробрался-то? Неужели на милицию “бунтер-гюнтер” не действует?
Пим-Копытыч покряхтел:
— На её никакие заклинания не действуют. Это и Егор Николаич в своей докторской работе отмечал...
Но кое-какое действие всё же, видимо, сказалось. По крайней мере когда Кутузкин появился второй раз, на левом глазу у него сидел крупный ячмень.
— Это вас сова в глаз клюнула? — участливо спросила Варя.
— Не знаю, кто клюнул. Болит, окаянный, нету сил. А на больничный не уйдёшь, обстановка на участке неблагополучная. Вот, может, слышали: неизвестные подростки на углу Элеваторной и Февральской революции опрокинули киоск и подожгли...
— Это не мы, — дурашливо сказал Матвей. — Мы только тут, на полянке, огонёк разводим, а киосков поблизости нет...
— Я пока не говорю, кто, — со значением ответствовал Кутузкин. — Я сообщаю факт. Виновных же установит следствие... А у вас тут без нарушений? Признаться, меня тревожит репертуар, который вы здесь исполняете. Нет ли чего такого...
— Ничего такого нет! — обиделась Варя. — Пим-Копытыч классику поёт. А ещё... Матвей, спой про влюбленные машины.
И Матвей исполнил песенку о девушке-милиционере на посту. Она красиво машет жезлом, а “москвичи” и “жигуленки” все как один косят в её сторону фарами и норовят поубавить скорость... Кутузкин песню одобрил, хотя и усмотрел некоторое несоответствие правилам ГАИ.
— Но это, как я понимаю, поэтическое произведение, не всегда с инструкцией совместимое. Это ничего... А домой вам не пора?
И тогда Олик сказал с вежливой отвагой:
— Вы, товарищ младший лейтенант, совершенно напрасно за нас волнуетесь, раз мамы и папы разрешают нам здесь собираться. Вы лучше бы обратили внимание на кооператора Лошаткина, который эксплуатирует детей на скупке дешевых товаров. И эти товары потом продаёт как заграничные.
Младший лейтенант Кутузов посмотрел на Олика со всей высоты роста. Но ответил мягко:
— Вот ты, мальчик, хотя и выглядишь культурно, а рассуждаешь неправильно. Во-первых, ты не в том ещё гражданском состоянии, чтобы учить сотрудников милиции. А во-вторых, гражданин Лошаткин занимается бизнесом, сейчас это разрешено. А если допустит нарушения, то и меры будут приняты надлежащие... — Он вдруг за вздыхал, затоптался и спросил совсем другим уже голосом: — От ячменя никакого средства не знаете? Ну, мочи нет, как дергает...
Средство знали: не соваться на эту площадку без приглашения. Но сказать такое никто, разумеется, не решился. Утешили, что “скоро и так пройдёт”...
 
Разумеется, наша компания занималась не только транслятором и сидением у костра. Хватало других дел и других развлечений. Дела — это понятно, какие. Жили-то все в старых домах, при которых всякие сады-огороды, а значит, и работа. А кроме того, то пошлют на рынок, то в магазин... А развлечения были разные: и купанье, и велосипеды, и всякие спортивные дела.
Во дворе у Маркони устроили аттракцион “Космический перелёт”. Рядом с домом стоял сарай-дровяник.. Расстояние — метра полтора. И вот придумали с крыши дома перепрыгивать на сарай.
При этом опирались на длинный шест. Расстояние, конечно, небольшое, но всё же душа замирала во время короткого перелёта. Если сорвешься — загремишь с высоты четыре метра в проход, где битые кирпичи, колючий татарник и всякий хлам. Поэтому Укам летать сперва не разрешали. Но храбрый Пека дерзко нарушил запрет. За ним — хладнокровный Андрюша. А Олик прыгать не стал.
— Вы, пожалуйста, не подумайте, что я боюсь. Просто я чувствую себя физически недостаточно подготовленным.
Такое объяснение приняли с пониманием.
Два раза играли в футбол с командой из Берёзового переулка. Там был капитаном Валерка Ухов по прозвищу Штанга, одноклассник Матвея. У него команда была большая, у наших же друзей народу не хватало. Приходилось играть даже Варе, и приглашали пацанов из соседних кварталов. Один раз проиграли, другой выиграли...
Потом наступило полнолуние, и появилась ещё одна игра. Ночная. “Душезамирательная”, как сказала Варя.
Перед отъездом профессор Телега открыл друзьям заклинание для летающих тарелок. Точнее — для тазов.
Судя по всему, автор “Мойдодыра” слышал какие-то его отголоски, — сказал Егор Николаевич. — Помните? “Он ударил в медный таз и сказал “кара-барас”... Но это было неточно, поэтому полетел не таз, а всякие щетки-мочалки и получилась полная неразбериха... А надо так:
 
Раз-два-три, кара-барас,
Я сажуся в медный таз.
Резус-капус, электрон,
Я сажуся как на трон.
Сосчитаю до пяти,
И тогда, мои таз, лети!
 
После этого садитесь в таз, крутитесь вместе с ним пять раз, посмотрите на луну через левое плечо и скажите:
 
Сивки-бурки, все коняшки,
Лунный свет в моей упряжке!
 
И тогда полетите... Только будьте осторожны, высоко не поднимайтесь и скорость держите умеренную...
Затем Егор Николаевич предупредил, что заклинание действует лишь в ночное время и при самой полной луне. К тому же таз должен быть обязательно медный, старинный — такой, в каких в прежние времена хозяйки варили варенье.
Такой таз нашёлся у Пеки. Пека стащил его из кладовки, тайком от родителей и тётушки.
И начались ночные приключения. Кто-то отпрашивался: “Мама, я пойду ночевать к Маркони, мы там страшные, истории рассказываем”. Кто-то просто удирал из дома через окно. И скорей на пустырь, к Пим-Копытычу. Здесь была взлётная площадка.
Бормотали: “Раз-два-три, кара-барас....”, садились в таз, хватались за края, растопыривали ноги. Появлялось в груди волшебное замирание. От таза пахло кислой медью. Он почти что сам собой поворачивался пять раз вокруг оси. При этом сильно остывал, и кромка его резко холодила под коленками кожу. Теперь — взгляд на луну, что розовым шаром висела над Ново-Калошином в светло-лиловом небе июньской ночи. “Сивки-бурки, все коняшки...” И... таз приподнимал седока. Начинал скользить над землей, шурша медным дном по верхушкам сорняков.
Сперва трудно было управлять. Таз не слушался, кренился, ехал то вбок, то назад. И не хотел подниматься выше чем на метр. Но скоро дело пошло на лад. Особенно когда Пим-Копытыч разъяснил, что надо говорить не “резус-капус, электрон”, а “густер-бустер, гравитон”...
Выше трёх метров таз всё равно не взлетал. Зато сделался послушным в управлении. На нём лихо носились над Ямским пустырем и по ночным переулкам, пугая запоздавших прохожих и влюбленные парочки. Разумеется, опять пошли слухи об НЛО и пришельцах, но подобными явлениями никого уже было не удивить.
— Плохо только, что Антошки с нами нет, — жалел Сеня. Ему возражали: после космических путешествий что для Капа обычный летающий таз! Сеня только вздыхал: не понимают. Одно дело — в нечувствительной межпространственной пустоте, а другое — вот так, под розовой таинственной луной, среди тёплых сумерек, которые пахнут согретыми за день травами. Правда, пахнет ещё и резиновой гарью, но это не обязательно, не каждую ночь.
Кончились полёты неожиданно. Нахальный и склонный к приключениям Пека примчался в тазу к своему дому, лихо влетел в одно открытое окошко и вылетел в другое. При этом он пронёсся над столом, за которым при свете розового абажура раскладывала карты тётушка Золя...
Полное имя тётушки было Изольда, а от роду она имела тридцать лет. Однажды неудачно вышла замуж, разошлась окончила педагогическое училище, но работала “по иному профилю” — была частной портнихой. Поскольку заказов было не очень много и выполняла их тётушка дома, то и домашние дела родители Пеки препоручили ей. Сами они были люди очень занятые, работали в кинотеатре “Кентавр”, отец — киномехаником, а мама — администратором. Одним из главных домашних дел тёти Золи было воспитание Пеки. Но именно с этой задачей справлялась она хуже всего. Пека был неуправляем, как медный таз в первую ночь полётов. И тётушка не раз уже обещала “окончательно потерять терпение и прибегнуть к методам зелёной педагогики”.
...В тот вечер тётушка засиделась допоздна. Она гадала на картах: не подбросит ли ей судьба нового жениха? Стремительное медное тело с разлохмаченной головой и растопыренными конечностями сперва её, конечно, напугало. Но в следующий миг Изольда сообразила, что к чему: она слишком хорошо знала любимого племянника. И вслед улетающему Пеке понеслись из окна всякие обещания. Пусть он только вернётся!
До зелёной педагогики в тот раз, правда, дело не дошло, но таз был отобран и заперт. Впрочем, полнолуние всё равно уже кончалось...
 
Из всей компании только Маркони остался равнодушным к ночным полётам в медном тазу. Две случайные встречи с Глорией и вид полной луны вызвали у него новые приливы любовной тоски. Ночью он сумрачно и бессонно сидел на крыше своего института и смотрел на раздутое розовое светило. А днём всё у него валилось из рук. Транслятор не налаживался. То ли из-за сердечных страданий конструктора, то ли по каким-то техническим причинам.
Вообще-то транслятор действовал, Маркони уже отправил с кровельного листа в пространство несколько кирпичей, дырявый волейбольный мяч и даже старую автомобильную шину. Но межпространственный канал принимал “посланцев” лишь тогда, когда направлен был в космос широким конусом. Когда же Маркони превращал его в тонкий луч и нацеливал в заранее вычисленную точку, действие прекращалось. Даже такие легкие предметы, как дохлый супер-кулекс или семя одуванчика, оставались на стартовой площадке при самом полном напряжении транслятора.
Народ роптал. Ты, мол, сперва обеспечь Антошкин отлёт на Ллиму-зину, а потом уже растрачивай нервную энергию на Глорию. А Пека даже так разозлился, что пообещал “отправить эту дуру в другую галактику без всяких трансляторов”.
Тогда разозлился и Маркони. Сорвал очки и тонко закричал, что он не египетский раб, чтобы вкалывать день и ночь, не имея права на личную жизнь. И что он не виноват, если этот проклятый канал не хочет действовать направленно. Тут нужна ещё тысяча всяких. доработок и уточнений! А для них в блоке управления необходима куча дополнительных деталей и компьютерных плат! А у него уже не осталось никаких материалов! А делать из пустоты он ещё не научился! А на толкучке это стоит бешеных денег! Тысяч пять, не меньше! А где их взять?!
Все смущённо примолкли. До той поры Маркони обходился своими запасами или деталями, добытыми на свалке. Друзья привыкли, что он всегда находит выход из всяких сложных положений. А теперь вот, значит, как...
Оставили похожего на рассердившуюся ворону Маркони, сели на поленнице, стали советоваться.
— Если даже все скинемся, сотни не наберем, — сказал Матвей.
— Может, попросить у Егора Николаевича, когда приедет? — предложил Сеня. — Объясним, что для Антошки, он не откажет.
— После отпуска он будет, наверно, без денег, — заметил рассудительный Андрюша.
— Маркони пошевелит мозгами и как-нибудь выкрутится, — решила Варя. — Лишь бы Глория ему больше не попадалась на глаза...
Матвей с сомнением покачал головой: Глория Глорией, а финансовый дефицит всё равно никуда не денется.
Разошлись, так ничего и не решив.
Уки втроем шагали по Гончарной.
— Не бывает так, чтобы никакого выхода! — взволнованно вскрикивал Олик. — Мы должны этот выход найти!
— Я найду, — вдруг пообещал Пека и сдвинул брови.
Андрюша посмотрел на него молча и с тревогой. Он-то Пеку знал давно.
— Как?! — обрадовался Олик.
— Не скажу. Это я один...
Олик обиделся:
— Но мы же обещали друг другу, что все всегда будем делать вместе! Мы же друзья!
Пека ответил с печальной гордостью:
— Друзей нельзя подвергать напрасному риску.
— Пека, не валяй дурака, — попросил Андрюша. — Тётя Золя тебе покажет риск...
Пека молчал, как человек, решивший в одиночку обезвредить хитрую мину.
— Ох, Пека, смотри... — опять предупредил Андрюша.
Пека сказал задумчиво:
— А Глорию эту... может, её похитить и спрятать где-нибудь? На время... — Этим он увёл разговор в сторону.
 
День этот был какой-то неудачный. Поэтому на лужайке у Пим-Копытыча не собирались, каждый провёл вечер сам по себе.
Зато утром случилась радость! К Сене примчался Андрюша и завопил под окном:
— Абрикос! Егор Николаевич вернулся с Антошкой!
Сперва все встревожились: почему раньше срока? Прошло всего восемь дней, а не две недели!. Толпой помчались к профессору.
Оказалось, что оба путешественника живы-здоровы, Антошка только улыбался как-то стеснительно. Они встретили ребят на дворе. Конечно, был весёлый шум и восклицания: “Молодец, что приехал!” А Егор Николаевич объяснил:
— Так уж получилось. Заскучал наш турист. Сперва всё ему было интересно, а потом смотрю, что-то нос повесил. И говорит: “Хочу к ребятам...” — Он оглянулся на Антошку, сказал со вздохом: — Признаться, пару раз всплакнул даже. Вот и пришлось вернуться самолётом из Санкт-Петербурга.
На несколько секунд все примолкли, а потом наперебой заговорили опять: правильно, мол, что прилетел. А то им всем без Антошки тоже было скучно.
— Жаль только, что ты не успел полетать в тазу, — высказался Олик. — Но это ещё не совсем потеряно. Ведь новое полнолуние ты ещё застанешь на Земле, а таз Пека обещал раздобыть снова...
— А где он, ваш героический Пека? — спросил Егор Николаевич. — Почему Уки не в полном составе?
Андрюша, пряча тревогу, сообщил, что не застал Пеку дома. Непонятное дело, куда он отправился один...
Кстати, не было и Маркони. На Андрюшин стук никто на чердаке не отозвался. Но это ребят не удивило: скорее всего Маркони отсыпался после ночной научной работы или горестных терзаний. А что Пека подевался куда-то, было странно.
Антошка тихонько взял за локоть Сеню. Отошли в сторонку. Помолчали, глядя друг другу на сандалии.
— Как там Никитка-то? — спросил Антошка.
— Нормально. И в штаны больше не пускает, поумнел...
Антошка сказал шёпотом:
— Я там тебя чаще, чем других, вспоминал...
— Я тоже... про тебя думал каждый день... Хотя и другие всё время думали.
Опять помолчали.
Сеня вдруг предложил:
— Приходи сегодня ночевать ко мне. Я на веранде сплю, там две раскладушки. Будем ночью лежать и разговаривать про всякое...
— Ладно.
В этот момент сзади раздались строевые шаги. От калитки двигался младший лейтенант Кутузов.
Сделавши под козырек, младший лейтенант официально произнёс:
— Гражданин Телега?
Профессор посмотрел на него с интересом.
— А вы, если не ошибаюсь, младший лейтенант Кутузкин?
— Кутузов.
— А я Телега.
— Егор Николаевич?
— Совершенно справедливо.
— Гражданин Телега Егор Николаевич! Я вынужден задержать вас для выяснения ряда обстоятельств.
 


 

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

Русская фантастика => Писатели => Владислав Крапивин => Творчество => Книги в файлах
[Карта страницы] [Об авторе] [Библиография] [Творчество] [Интервью] [Критика] [Иллюстрации] [Фотоальбом] [Командорская каюта] [Отряд "Каравелла"] [Клуб "Лоцман"] [Творчество читателей] [WWW форум] [Поиск на сайте] [Купить книгу] [Колонка редактора]

Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

© Идея, составление, дизайн Константин Гришин
© Дизайн, графическое оформление Владимир Савватеев, 2000 г.
© "Русская Фантастика". Редактор сервера Дмитрий Ватолин.
Редактор страницы Константин Гришин. Подготовка материалов - Коллектив
Использование любых материалов страницы без согласования с редакцией запрещается.
HotLog