Владислав Крапивин. Нарисованные герои
Книги в файлах
Владислав КРАПИВИН
Нарисованные герои
 
"Лоскутная" повесть

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

 

Камень и Каравелла

 
Ни над одной своей книжкой я не мучился так долго, как над повестью "Тень Каравеллы". Впервые попытку изложить историю двух мальчишек, которые зимой военного, сорок пятого года увлеклись морской игрой, я сделал еще, когда был студентом-второкурсником, в пятьдесят седьмом году. В итоге получился рассказ "Камень с морского берега" (который я решился напечатать лишь через сорок четыре года, в книжке с другими ранними, ученическими рассказами). Потом были и другие попытки. Начиная от крохотного рассказика "Осколок моря", до сравнительно большой и написанной на две трети повести "Камень с берега моря". В чем-то это был расширенный вариант прежнего рассказа с похожим названием, но в чем-то уже совсем другая вещь. Но и ее я однажды оборвал на полуслове. Увидел: не получается.
В самом деле, перечитывая сейчас эти страницы, я снова убеждаюсь, каким еще неумелым, порой беспомощным было тогдашнее мое повествование. Вялый текст, многословие, неестественные диалоги, длинные описания, где следовало бы найти лишь два-три точных слова. И дело, наверно, не просто в слабом владении стилем. Главная причина в том, что не было еще основной цементирующей детали. Не было Каравеллы. Когда она появилась вместо морского камушка, многое встало на свои места. Повесть, с которой я маялся одиннадцать лет, в шестьдесят восьмом году вдруг написалась в течение месяца — как говорится, на одном дыхании... Но те, прежние попытки мне все же немного жаль. В них осталось (кроме авторских мучений) многое, что не вошло в окончательный вариант. — разные люди, случаи, детали. Поэтому сейчас, вспоминая давнюю пору, я решаюсь вставить сюда незаконченную рукопись.
 
 

Камень с берега моря

 
Я часто воображал себя моря, туманные и золотистые от вечернего штиля, далекие плавания, когда весь мир сменяется, как быстрый калейдоскоп за стеклами иллюминатора. Боже мой, если бы кто-нибудь догадался подарить мне хотя бы кусок окаменелой ржавчины, отбитой от старого якоря! Я хранил бы его как драгоценность!
К.Паустовский.
 

Вечер в нетопленной комнате

 
Шел январь сорок пятого года.
Вспоминая это время, я снова вижу себя семилетним мальчишкой, сидящим перед печкой с поуоткрытой дверцей. Красные отблески огня прыгают по старой карте полушарий, висящей на пыльной стене. Иногда они вырывают из темноты дальний угол комнаты и освещают маленькую модель парусника. Лампочка в комнате не горит, она не нужна. Света горящих поленьев достаточно, чтобы освещались страницы растрепанной книжки, где описаны удивительные приключения на затерянном в океане острове.
Я нашел эту книжку в тумбочке письменного стола, среди бумажного хлама, который еще не успели пустить на растопку.
Мы жили тогда в небольшом сибирском городке. Мы — это мама и сестра Лена. Отец погиб осенью сорок первого года. Старший брат был на фронте.
Дом был двухквартирный. Рядом с нами жила кассирша городского кинотеатра с двумя сыновьями — Володей и Павликом. Володя учился в восьмом классе, вместе с Леной, а Павлик в четвертом.
Учиться было трудно. Часть школ переоборудовали под госпитали, помещений не хватало, и занятия шли в три смены.. Володя и Лена, которые учились в третью смену, приходили уже в десять часов вечера.
Мама работала в госпитале и часто задерживалась. Анна Васильевна — мать Павлика — тоже приходила поздно.
Зимними вечерами, когда за окнами стоит глухая темнота и слышно, как дребезжит от ветра в раме треснувшее стекло, нам с Павликом часто приходилось оставаться одним в доме.
Мы запирались на крючок и уходили в комнату к Павлику. Забравшись с ногами на кровать, мы болтали о самых различных вещах или смотрели старую подшивку журналов "Вокруг света". Тогда я впервые узнал, что Земля — шар, что высокий тополь у нашего крыльца вовсе не достает верхушками до голубых вечерних звезд, что пропеллер самолета представляет собой не колесо, как это кажется с земли, а скорее похож на два широких меча, разрубающих воздух.
Иногда мы рисовали. Павлик рисовал очень хорошо. На тетрадном листке он изображал целое поле боя, где наши бомбардировщики, танки и линкоры уничтожали похожих на букашек фашистов.
Но больше всего мне нравились вечера, когда, примостившись на поленьях перед горящей печкой, Павлик читал какую-нибудь интересную книгу.
В черном покосившемся шкафу хранилось штук семь растрепанных книжек в коленкоровых переплетах с облезлой позолотой орнамента по краям — "Библиотека приключений". Там были "Всадник без головы", "Следопыт", "Таинственный остров"...
К Новому году мы все их прочли по два раза. А на третий раз даже наш любимый "Том Сойер" показался скучным. Тогда случилось чудо.
В этот вечер Анна Васильевна взяла Павлика в кино на предпоследний сеанс. Маму неожиданно вызвали в госпиталь принимать новых раненых. Она торопливо оделась и сказала:
— Придется, сынок, посидеть одному.
Я знал, что возражать бесполезно Заперев за мамой дверь, я поспешно юркнул из темных сеней в комнату. Мне было страшно в пустом доме. Стояла непроницаемая тишина. Потом стали проступать отдельные звуки. Тихо работал счетчик. В соседней комнате тикали ходики. На каждый шаг отзывалась еле слышным звоном посуда в шкафу.
Лампочка горела слабо — станция давала неполное напряжение. Я спустил ее на длинном шнуре к самому столу, взял лист бумаги и сел рисовать. Я хотел отвлечь себя от тревожных мыслей и не смотреть в темные углы. Рисовать было очень неудобно. На мне было пальтишко, потому что мама, уходя, не успела протопить печку и в комнате стоял сильный холод. Мерзли пальцы. Время от времени я бросал карандаш и грел их, обхватив лампочку. Но тогда тени от моих рук темными крыльями бесшумно взлетали по стенам и погружали всю комнату в сумрак. В черном окне ярче вспыхивала зеленая, как волчий глаз, звезда.
На улице начинался ветер. Он мотал электропровода, и лампочка мигала, как свеча на сквозняке. Мелко дрожало в раме стекло.
И тогда мне пришла в голову отчаянная мысль: самому затопить печку. Мне казалось, что живой веселый огонь должен разогнать не только холод, который становился все сильнее, но и нелепый страх перед темными углами. Я знал, что меня не похвалят за подобное самоуправство: взрослые всегда считают, что дети созданы исключительно для того, чтобы служить причиной пожаров. Но на этот раз чувство одиночества было нестерпимым, и я решился.
Чтобы не ходить во двор за дровами, я решил истопить печку бумагой. В тумбочке письменного стола лежали старые тетрадки Лены, пожелтевшие газеты и другой бумажный хлам, который использовался обычно для растопки. Я вытащил все это на пол и неожиданно наткнулся на маленькую книжку без переплета. На первой странице был заголовок: "Часть первая. Старый пират". И дальше: "Глава I. Старый морской пес в трактире "Адмирал Бенбоу". Я поднес книжку к лампочке и прочитал первую страницу, потом забрался коленями на стул... и забыл обо всем на свете. Куча бумаги осталась на полу.
Читать я умел довольно хорошо, хотя в школу еще не ходил. Теперь я с головой ушел в книгу. И хотя в ней описывались загадочные и даже страшные события, темные углы больше не пугали меня. Я попросту забыл о них и рассеянно грел руки у теплого стекла электролампочки, стараясь не заслонять падавший на книгу свет.
Стук в дверь заставил меня оторваться от чтения. Пришел Павлик. Он был один. Отряхивая с валенок снег, Павлик возбужденно говорил:
— Эх и картина! Ты бы видел, Андрейка, как наши на танках фрицев гнали!
— Павлик, а где тетя Аня? — спросил я.
— Она еще не скоро придет. У нее там дела.
— А ты... не боялся?
— Чего?
— Ну... идти. Один.
— Тю! Чего же бояться? Еще только десять часов. Волков в городе нет, на улицах свет из окон. Сказал тоже!.. Это, наверно, ты здесь сидел под кроватью.
— Ты скажешь! — возмутился я. — Знаешь какую я книжку отыскал? Про пиратов. "Из "Библиотеки приключений" книжка, ясно как на ладони". Я весь вечер читал, а ты говоришь "под кроватью".
Павлик внимательно осмотрел книгу и на последней странице нашел ее название, напечатанное мелким шрифтом: "Остров сокровищ".
— Здорово! — восторженно выдохнул он. — Ты много уже прочитал?
— Семнадцать страниц, — не без гордости ответил я.
— Ну, тогда знаешь что? Пойдем ко мне. Ты затопишь печку, а я в это время прочитаю семнадцать страниц. Потом будем вместе читать.
Павлик был человек самостоятельный, и ему разрешалось топить печь по своему усмотрению. Он притащил со двора охапку покрытых снегом поленьев, с грохотом свалил их перед печной дверцей и сказал мне:
— Разжигай.
Я натолкал в печку бумагу, сложил несколько поленьев и зажег спичку. Бумага вспыхнула и сгорела, осветив на минуту черную внутренность печи. На поленьях даже не успел растаять заиндевелый снег. Так повторилось много раз. Наконец Павлик прочитал семнадцатую страницу и пришел мне на помощь.
Скоро огонь гудел и рвался за приоткрытой дверцей. Мы присели на дрова. Оранжевые отблески метались на растрепанных страницах "Острова сокровищ".
Павлик начал читать:
— "Вскоре случилось первое из тех загадочных событий, благодаря которым мы наконец избавились от капитана...".
 

Море

 
Мы читали "Остров сокровищ" уже третий вечер. Загадочные события, связанные с поисками клада подходили к концу.
Трещали горящие дрова. Я смотрел в огонь и видел, как из пламени и ярких углей рождалась сказка. Громадный пылающий закат отражался в океане и окрашивал в оранжевый цвет паруса шхуны "Испаньола", легкие, как лепестки цветов. Из воды вставал беспорядочной грудой темного леса и скалистых обрывов одинокий остров. На огненном небе четко выделялись тонкие черные пальмы. Янтарная вода бурлила за кораблем, уходящим от острова с разгаданной тайной и черной ямой от вырытого клада.
Но книга кончилась раньше, чем догорели поленья.
Книга оказалась чудесной. Я спросил Павлика, что ему в ней больше всего понравилось. Павлик ответил:
— Море.
Он сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь. В его больших темных глазах блестели яркие огоньки, те, которые зажигают большую мечту.
Павлик сказал одно слово: "Море". Он, конечно, хотел сказать больше, но не сумел. Мальчишка одиннадцати лет не всегда найдет слова, чтобы рассказать о том, что его волнует. Я понял его и так. Море — это мечта о влажных ветрах и дальних странах, о беспокойной жизни под непрестанный плеск волны за круглым иллюминатором, о разгадывании тайн, без которых жить совсем не интересно.
Книги, которые мы читали раньше, были очень увлекательны, но ни одна из них не произвела такого впечатления, как "Остров сокровищ". Мы прочитали его еще два раза. У меня появилось чувство смутное, радостное и тревожное, из которого потом родилось желание увидеть весь мир.
У нас с Павликом началось увлечение морской романтикой — "морская болезнь", как говорили взрослые.
Неизвестно откуда Павлик притащил старую школьную карту полушарий и, несмотря на отчаянные протесты матери, приколотил ее над своей кроватью. Карта пестрела заманчивыми названиями тропических островов и приморских городов. Голубые пространства океанов пересекались во всех направлениях синими пунктирами маршрутов известных экспедиций. За этими голубыми пространствами мне виделись настоящие моря, хотя на самом деле я ни разу не видел моря.
Одно воспоминание не давало мне тогда покоя.
Это было, видимо, в мае сорок первого года. Над заборами густо цвела черемуха. Вечерело. Отец нес меня на руках. Собиралась гроза. Густо-синяя туча с серыми клочьями по краям заняла полнеба. Внутри ее часто вспыхивал тускло-бронзовый отблеск молний. Первые капли щелкнули по листьям тополей. Отец поднялся на высокое крыльцо большого белого здания с колоннами.
— Это что? — спросил я, указывая на колонны.
— Это музей, — ответил отец.
Слово было непонятным, но мое внимание уже привлекло другое. Музей стоял на высоком обрывистом берегу реки. Было время половодья, и вода залила противоположный низкий берег. На оставшихся островках суши виднелись домики, окруженные белой пеной черемухи. Цветущие кусты ярко выделялись на темной воде, отразившей грозовую синеву. Кроме этих белых пятен, темно-синей воды и охватившей все небо тучи, я ничего не видел. Очевидно, близкий ливень затянул горизонт или просто мое детское зрение еще не приспособилось к таким просторам, но мне казалось что до самого края земли нет ничего, кроме вставших синей стеной воды и неба.
 — Папа, что это? — спросил я, пораженный невиданным зрелищем.
— Это река. Она течет в море, где много воды.
— Где море?
— Далеко-далеко.
— Там? — спросил я, показывая вдаль.
— Да, — ответил отец, не поняв меня.
"Значит, это и есть синее море, как в сказке", — подумал я удовлетворенно.
Как мы пережидали дождь, я не помню. Запомнилось только, как отец нес меня домой. С реки тянул влажный ветер. Пахло молодой тополиной листвой и сырыми досками заборов. В лужах плавали лепестки черемухи. На западе лохматые облака приподнялись, давая место оранжевому закату. На фоне заката чернели башни и купола старинного монастыря, стоявшего на берегу реки. Он был для меня волшебным городом на берегу синего моря. Гораздо позднее я узнал, что в этом монастыре расположен автогараж.
Ложась спать, я всегда представлял себе море — то бурное, то тихое, с чайками, розовыми от восходящего солнца, то покрытое белыми барашками, которые оставляют на желтом песке клочья шипучей пены. Но во сне я видел его всегда одинаковым. Низкий берег с несколькими валунами, вдали серые скалы. У самой воды вросший в песок якорь. Он здесь очень давно и покрылся плотной коричневой ржавчиной. С массивной острой лапы свешивается зеленая прядь водорослей. От кольца якоря тянется тяжелая цепь, конец которой исчезает в воде. Иногда не нее садятся чайки. На берег катятся волны. Они лениво переваливаются через камни, у якоря закипают маленькие водовороты, цепь медленно покачивается. Потом волна сползает обратно, оставляя на берегу водоросли, пену и маленьких медуз. От горизонта, где море уже не серо-зеленое, а свинцовое, прилетает влажный ветер. Небо пасмурное, но солнце чувствуется за неплотной пеленой облаков. Но вот уже небо темнеет. Низкие темные облака быстро передвигаются и наконец сливаются в сплошную завесу. Всё окутывает синяя ночь, полная тайн и напряженного ожидания тревожных событий. Там, где невидимый берег выдается в море узкой косой, начинает лихорадочно мигать маяк. Волны выбрасывают на песок уже не крабов и медуз, а бутылки с записками, где сообщается о кораблекрушениях и зарытых кладах. Море с шумом кидается на берег. Удары волн тяжелые и глухие.
Я открываю глаза. Сон исчезает, но я продолжаю слышать шум прибоя. Мама наклоняется надо мной и говорит:
— Это салют по радио, Андрейка. Наши взяли еще один город.
И я сплю уже без снов до самого утра.
 

Плавучие мины

 
Мы, конечно, хотели стать моряками и твердо верили, что будем ими, когда вырастем. Но пока мы даже не видели моря. Как я завидовал мальчишкам, живущим где-нибудь в Одессе или Севастополе! Я представлял себе этих мальчишек загорелыми, в белых матросках. Вот они выбегают на берег. Ветер рвет их синие воротники, и волны ворочают на берегу мелкие камешки и раковины.
Однажды вечером Павлик сказал мне:
— Знаешь, Андрейка, что на берегу моря можно найти такую раковину, что, если ее приложить к уху, услышишь, как шумят волны?
Я вспомнил, что слышал где-то о таких раковинах.
— Нам бы такую, а? — продолжал Павлик.
— Да хотя бы камешек с морского берега, и то хорошо, — вздохнул я.
— Ну-у... на что он нужен, такой камешек-то?
Я не знал, зачем он нужен. Я сказал просто так.
Мы сидели в комнате Павлика и ждали, когда придут старшие. Было около десяти часов вечера. Мне уже хотелось спать, и чтобы не слипались глаза, я следил за ожившей от тепла мухой. Она лениво ползла по карте полушарий, пересекая Индийский океан от побережья Африки на юго-восток. "Корабль идет на зюйд-ост, — подумал я и посмотрел на ходики. — Если он приплывет в Австралию не позднее, чем через минуту, значит, мама скоро придет, а если не приплывет, то еще долго ждать".
Но коварная муха вдруг остановилась, а потом повернула на зюйд и поползла в Антарктиду. Мне стало грустно.
— Что-то долго мама не идет, — вздохнув, сказал я Павлику. Он молчал. Вдруг Павлик дернул меня за рукав и заговорил быстрым шепотом:
— Слушай, а ведь камень это тоже хорошо. Камешек, обточенный морскими волнами! Мы бы знаешь что сделали? Мы бы его...
Но я так и не узнал, что мы стали бы делать с камнем, который лежал где-то далеко-далеко, за тысячи километров. С улицы постучали, и Павлик пошел открывать.
— Чья мама пришла? — нетерпеливо спросил я, когда он вернулся.
— Твоя, — тихо ответил Павлик. — У меня еще не скоро придет...
Я побежал к себе. Мама стояла посреди комнаты и развязывала платок, в воротнике и даже в волосах у нее блестел тающий снег. Я прижался к маме и уткнулся лицом в пальто, от которого пахло зимой.
— Простудишься, сынок, — сказала она, — я с мороза.
Она сняла пальто и встряхнула его. На пол посыпались холодные брызги.
— На улице такая вьюга, что ничего не видно.
— Мама, — вдруг сказал я, заглядывая ей в глаза, — поедем в Одессу.
— В Одессу? Зачем?
— Ну, жить, — быстро заговорил я, удивляясь, как эта простая мысль раньше не появлялась у меня. — Поедем! Там море. И вьюги нет, тепло. Сядем и поедем, а?
— Дурачок ты, Андрейка, — усмехнулась мама. — Ты думаешь, это так просто? Сели и поехали...
Мама села на кровать и посадила меня рядом, обняв за плечи.
— Ты же знаешь, что Одесса разрушена, — говорила она. — Столько времени там хозяйничали фашисты. Люди из фронтовых городов наоборот ехали сюда, чтобы спастись от войны. Многие остались без жилья... И такие, как ты, ребятишки... А в море плавают мины...
Да! И как я раньше не подумал об этом! Ведь я знал о боях под Одессой и Севастополем. Я видел раненных матросов на улицах нашего города. Их привозили в госпиталь, где работала мама.
И вместо солнечного пляжа, где играют загорелые мальчишки, мне представилась другая картина: черные развалины, дымящиеся танки, воронки на мостовых. Все это было хорошо знакомо по многочисленным кинокадрам.
Одесса, Севастополь... Ночной разрушенный город без огней. Четкий шаг патруля по треснувшим плитам. А там, где мерцает море, бесшумно скользят смутные силуэты боевых кораблей. Вот взметнулся стремительный луч прожектора, скользнул по морю, по городу, по черной стене полуразрушенного дома. На стене плакат, тот самый плакат, который я видел на почтовых открытках, на домах, в газетах. На плакате женщина прижимала к себе ребенка, пытаясь укрыть его от плоского штыка с черной свастикой. Он был близко-близко, неумолимый стальной штык — острый, холодный, скользкий. Мне казалось, что он втыкается в меня. "Воин Красной армии, спаси!" — звала крупная надпись... И воины шли спасать. Я не плакал, как мама, когда в сорок третьем уходил с комсомольским батальоном на фронт мой брат Саша. Как ушел отец, я не помнил...
— Мама, от Саши письма не было? — спросил я.
— Нет пока. Но скоро получим обязательно, — поспешно сказала мама, и я понял, что она боится думать иначе.
В эту ночь я долго не мог заснуть. За окном шумел ветер, дергал ставни. Дребезжало стекло.
— Мама, — позвал я.
— Что, маленький, почему ты не спишь? — сразу отозвалась мама, и я понял, что она тоже не спала.
— Зачем в море плавают мины?
— Чтобы немецкие корабли не подошли к берегу.
— А наши? Они ведь тоже могут взорваться.
— Наши моряки знают все проходы. Спи сынок.
Когда, наконец, стали слипаться глаза, я снова услышал мамин голос:
— Кончится война, Андрейка, мины выловят. Снова будут плавать в море белые яхты. Тогда мы с тобой поедем к морю. А пока спи.
На улице гудел ветер, свистел в проводах, выл в трубах. Я слушал голос ветра и думал, что зря люди не любят это дикое завывание. Мне нравились сила и стремительность ветров.
"Спи-и, спи-и, — свистел ветер, — спи, Андрейка. В мире идет война. Штормы гудят над морями. Они срывают с якорей мины. Какие уж там проходы среди плавучих мин? На них гибнут и немецкие, и русские корабли. Но война кончится, скоро кончится. Снова появятся в море белые паруса яхт. Ты поплывешь далеко-далеко, по всем океанам. Ты увидишь острова, заросшие пальмами, тропические и полярные страны, зеленые горы, и джунгли, полные удивительных зверей. Ты познакомишься с моряками всего мира. Все на свете узнаешь, все увидишь. Уви-и-и-дишь...".
 
 

Черная шкатулка

 
К утру вьюга утихла. Под окнами намело сугробы, ветки тополя гнулись под тяжестью снега. Снеговые подушки лежали на карнизах, на столбиках палисадника, на печных трубах. Солнце плавало в молочных облаках.
Днем я взял санки и вышел на двор. Там я увидел Павлика. Он сидел на верхней ступеньке приставной лестницы, которая вела на чердак.
Павлик запустил мне снежком по шапке и сказал:
— Андрейка-канарейка, хочешь, я скажу тебе интересную вещь?
— Скажи.
— Только не сейчас. Вечером.
— Скажи сейчас, Павлик, — заинтересовался я.
— Нет, сейчас не буду.
— Ну и не надо.
Я хотел обидеться, но тут увидел, что у Павлика через плечо на шнуре висит портфель.
— Ты из школы?
— Ага.
— А почему здесь сидишь? А, я понял: ты двойку получил и боишься, что влетит.
— Двойки не получал. Просто свежим воздухом дышу.
Он привстал и прыгнул в сугроб, увязнув по пояс.
— Вот теперь уж все равно влетит. За то, что вывалялся в снегу, — заметил я.
— Не влетит. Мамы нет дома, она сегодня опять с утра до последнего сеанса работает.
— А у меня мама дежурит всю ночь.
— Ну вот и хорошо. Вечером поговорим. А сейчас у меня уроков целая куча.
Синие сумерки подобрались незаметно. В семь часов мама собралась на дежурство.
— Каждый вечер тебя нет, — вздохнул я.
— Ничего не поделаешь, сынок...
Я знал, что ничего не поделаешь. Мама ушла, а я пошел к Павлику.
— Ну, говори, что обещал, — потребовал я.
Павлик заговорил:
— Помнишь, вчера говорили про камешек с берега моря...
— Помню, ну и что?..
— Есть у меня такой камешек.
— Врешь, — сказал я и был уверен, что он действительно врет.
— Не вру, — ответил Павлик серьезно. — Я вспомнил сегодня.
— О чем?
— Слушай. Ты же знаешь, что папа у нас умер перед самым началом войны. За год до этого он ездил в Крым, лечился.
Павлик рассказал, что, вернувшись, отец привез ему светлый камешек, обточенный прибоем. Он подобрал его на берегу. Подобрал, потому что понравилась форма: камешек был совсем круглый и плоский, как большая пуговица.
— Я тогда меньше тебя был, не понимал еще, играл им просто так, будто колесиком каким-нибудь...
— А сейчас он где? — перебил я нетерпеливо.
— Я плохо помню, но, по-моему, камешек лежал в старой шкатулке. Шкатулку потом убрали в сундук с разным барахлом, а сундук засунули на чердак.
— Ты сегодня целый час на лестнице сидел, Пашка! Не мог ты, что ли, слазить на чердак? — с досадой воскликнул я.
— Не мог. На дворе все время кто-нибудь был. Заругались бы.
Он помолчал.
— Андрейка-канарейка! Знаешь что, полезли сейчас, — вдруг горячо заговорил он. — Ну, полезли. Будто мы кладоискатели. Как в "Томе Сойере", помнишь? Будет здорово интересно! Полезем?
Предложение было неожиданным и не особенно заманчивым. Лезть куда-то, когда на улице темно, холодно. Бр-р! И вообще я не считал темный чердак интересным местом для вечерних прогулок.
— Испугался, — сказал Павлик, посмотрев на меня.
— Ты не испугался, так иди один, — хмуро проговорил я.
— Один не могу. Нужно кому-то свечку держать. А ты боишься.
— Просто неохота.
Павлик задумался.
— Я полезу сейчас один, — вдруг спокойно сказал он. — Я думал, ты настоящий друг, но ошибся. Но ты не трус, ты просто еще маленький...
Он сказал слова, которые требовали немедленного опровержения. Но я все еще не решался. Павлик стал медленно одеваться, не глядя на меня.
— Полезем вместе, — проговорил я наконец.
— Правда? Одевайся!
Мы вышли на крыльцо. Воздух был колючим. Среди заснеженных веток тополя дрожали большие звезды.
— Идем, — сказал Павлик таинственным шепотом.
И вот я уже взбираюсь за ним по скрипучим перекладинам. Фигура Павлика исчезает в черном квадрате чердачного окна.
— Сюда, — слышу я шепот, тоже лезу в окно и натыкаюсь на спину Павлика. На дворе было темно, но здесь особая глухая темнота, будто тебе закрыли шапкой лицо. Вспыхивает спичка, Павлик зажигает огарок свечи и подает его мне. Темнота разлетелась от маленького огонька и затаилась по углам. Мы пробираемся вперед, перелазим через толстые балки. Мрак расступается перед нами и смыкается позади. Такая тишина, что я слышу дыхание Павлика. Но что это? В дальнем углу две светлые точки, словно чьи-то глаза. Сердце мое будто взрывается и колотится со скоростью автоматной очереди. Я замираю на месте и не отрываясь смотрю на светящиеся точки. Тьфу, черт! Это же отблески свечи на моих старых салазках, которые выбросили в прошлом году. Я с облегчением вздыхаю, пламя свечи колеблется, по низкой крыше чердака стремительно скользят огромные тени.
— Не отставай, — шепчет Павлик, — иди сюда. Вот он, сундук.
Сундук небольшой, обитый ржавыми железными полосками. Я смутно вспоминаю, что когда-то видел его в квартире Павлика. Крышка придавлена спинкой старой кровати, на которой одиноко блестит медный шарик. Мы осторожно отваливаем тяжелую спинку и беремся за крышку. Она открывается с глухим скрипом, и мне вспоминается сундук одноглазого капитана из "Острова сокровищ". Я капаю стеарином на край сундука и ставлю свечу. Внутри мы обнаруживаем старую настольную лампу с дырявым абажуром, сломанный штатив для фотоаппарата, чугунный пестик, связку журналов "Радио", какие-то тряпки. Павлик переворачивает все это барахло, ищет шкатулку. Находит ее он довольно быстро, словно знал заранее, где она лежит. Шкатулка маленькая, покрыта она облупившейся черной краской. Внутри что-то перекатывается, словно там целый десяток камешков. Я замираю, мне кажется, что мы нашли громадное сокровище. Шкатулка не открывается, заперта.
— Дома откроем, — говорит Павлик. — Идем.
В это время я замечаю в сундуке какую-то тетрадь и вытаскиваю ее. При свете огарка мы листаем страницы. Тетрадь исписана меньше, чем на одну треть. Павлик аккуратно вырывает исписанные листы и оставляет их в сундуке, а тетрадь сует за пазуху.
— Идем.
Я поворачиваюсь и случайно задеваю крышку. Сундук с визгом захлопывается. Свеча гаснет. Павлик не может найти в кармане спички.
— Идем так.
Натыкаясь на балки, я пробираюсь туда, где в окне блестит синяя звездочка. Павлик пыхтит где-то в стороне. Я тороплюсь, мне кажется, что кто-то крадется сзади. Вот и окно. Подгоняемый страхом, я зажмуриваюсь и прыгаю в снег. Ударяюсь коленом о что-то твердое. Слезы сами бегут из глаз. Павлик прыгает рядом.
— Не реви, — строгим шепотом говорит он. — Кто тебя заставлял прыгать? Соседи могут услышать, и нам влетит за то, что с огнем по чердаку лазали. Тогда не так заревешь.
Я сижу в снегу и, стараясь не всхлипывать, спрашиваю:
— Павлик, а сейчас я настоящий друг?
Чувствую, как руки Павлика обхватывают меня и помогают встать. Я слышу его голос:
— Сейчас конечно... Как на фронте...
 

Живой камень

 
Шкатулка не была заперта, просто она очень туго открывалась. Павлик открыл ее с помощью кухонного ножа и перевернул вверх дном. На стол высыпались какие-то винтики, моток проволоки, шахматный конь, две старинные копейки с орлами и наконец плоский камешек круглой формы.
Я схватил его и положил на ладонь. Камешек был белый с чуть заметным зеленовато-голубым отблеском. Павлик погладил его пальцем и сказал:
— Здорово его прибой отшлифовал.
Минут пять мы вертели его в руках, рассматривали со всех сторон, словно хотели отыскать на нем какие-то особые морские приметы.
— Павлик, а что мы с ним будем делать? — спросил я наконец.
— Ну... придумаем что-нибудь, — немного неуверенно отозвался он. — Какую-нибудь игру или еще что-нибудь. Ведь все-таки морской камешек... Только сначала печку затопим.
Павлик стал возиться с растопкой, а я сел на кровать. Камешек лежал у меня на ладони. "Обычная галька, — подумал я с разочарованием. — Летом в ручье, что течет в ближнем овраге, можно найти не один такой камень". Стало скучно. Что с того, если когда-то этот камешек валялся на каком-то пляже? Море сквозь него не увидишь.
Сердито загудела печка, застреляли сосновые дрова. Я встал и подошел к приоткрытой дверце. Мне захотелось рассмотреть камешек на свет. Присев перед огнем, я поднял камень на уровень глаза... и замер.
Камень оказался полупрозрачным, как матовое стекло, только по краю шла темная жилка. Он светился мягким голубоватым светом. От пляшущего в печи пламени пошла голубая рябь, словно мелкие волны бежали на светлый песок.
— Выключи свет, — сказал я Павлику. Он щелкнул выключателем.
— Смотри-ка, — я протянул ему камень.
— Вот это да, здорово, — прошептал Павлик, не отрывая глаза от светящегося камешка.
С минуту стояла тишина.
— А ты хныкал: что будем делать. Эх ты, Андрей-пырей. Мы сделаем перископ.
— А это что такое?
— Такой прибор на подводной лодке. Он для наблюдения за морем нужен... А тут, в камешке, будто морская вода, — добавил он тихо.
Я не возражал, хотя знал, что Павлик никогда не видел морскую воду.
— Знаешь, Андрейка, по-моему, этот камень волшебный.
— Волшебных камней не бывает, — сказал я твердо, но по спине у меня пробежали мурашки от непонятного восторга и предчувствия тайны.
— Откуда ты знаешь? Может, и бывают, — произнес Павлик задумчиво. — Нужен только трепещущий свет.
— Для волшебства?
— Для перископа.
Он включил лампочку и вытащил из-под кровати плотную коробку, в которой когда-то был куплен репродуктор, а сейчас дожидались весны Володины ботинки. Павлик засунул ботинки под кровать, а в стенке коробки прорезал отверстие. Потом он содрал обложку из папиросной бумаги с одного из своих учебников и нарезал из нее узкие ленточки. Их он укрепил на нитке, натянутой поперек коробки. В отверстие был вставлен камень и закреплен там. Кроме того, в коробке поместилась маленькая настольная лампа-грибок. Обычно ее не зажигали, потому что у нее был испорчен патрон и она часто мигала, а иногда начинала жужжать. Но Павлик сказал, что сейчас это роли не играет и, закрыв коробку, включил лампочку. Сначала камень горел ровным светом, но вот бумажные полоски внутри коробки заколебались от нагретого воздуха и снова по камню побежала голубоватая рябь.
— Готов перископ. Слазь с кровати, Андрейка, позвал Павлик, наша подводная лодка плывет по Индийскому океану. Смотри, как плещут волны. Э, да ты спишь!.. Ну ладно. Спи, только завтра никому ни слова о перископе. Это наша тайна.
— Хорошо. Тайна, — пробормотал я сквозь сон. Голубой глазок перископа расплывался у меня в глазах в целый океан. Волны бежали на берег, усыпанный белыми камешками.
 

Капитаны

 
На следующий день мы обо всем договорились. Было решено играть в подводную лодку. Павлик усовершенствовал перископ. На передней стенке коробки он укрепил циферблат от сломанного будильника. Сбоку было прорезано окошечко. Свет от него направлялся карманным зеркальцем на карту, и мы могли определить в темноте, где плывет наш корабль.
Лодке дали название "Победа". В то время это слово было особенно дорогим каждому человеку.
Спуск на воду и первое погружение мы наметили на семь часов вечера.
Мама вернулась с работы рано. Раньше я всегда радовался этому, но сегодня мне не сиделось дома. Когда за окнами совсем стемнело, я сказал, что пойду играть к Павлику.
— Ну, вот ты какой, — с легким упреком ответила мама. — Вчера жаловался, что я поздно прихожу, а сегодня посидеть со мной не хочешь.
— Я не надолго, мамочка...
— Ну, иди, иди, — улыбнулась она. — Играйте, раз уж вы такие друзья-товарищи.
— Мама, а друг и товарищ это одно и то же? — спросил я, останавливаясь в дверях.
— По-моему, не совсем, сынок. Друг еще лучше, чем товарищ. Товарищей может быть много. Вот пойдешь в школу, и у тебя будет целый класс товарищей. А друг это, когда все пополам, все общее: и горе, и радость, и... — мама чуть улыбнулась, — тайны общие.
— Мы с Павликом самые настоящие друзья, — гордо сказал я.
Все было готово. Перископ стоял на столе. Ровно стучали ходики, минутная стрелка подползала к двенадцати.
— Приготовиться к погружению, капитан.
— Есть, капитан.
Мы не спорили о командных постах, оба были капитанами.
Я встал у выключателя.
— Начать погружение, — скомандовал Павлик.
— Есть.
Павлик сунул штепсель в розетку, вспыхнул голубой глазок. От зеркальца на карту прыгнул светлый зайчик и остановился на самой середине Индийского океана, где находился известный только нам Остров Капитанов. Он был нарисован химическим карандашом и служил базой подводной лодке "Победа".
— Сделайте запись о погружении, товарищ капитан, — сказал я Павлику.
При слабом свете перископа Павлик сделал первую запись в вахтенном журнале — той самой тетради, которую я нашел в сундуке:
"27 января. 19 часов. Подводная лодка "Победа" совершила первое погружение у Острова Капитанов и вышла в океан. Курс на Филиппинские острова. Капитан Вересков".
Мерцал голубой глазок, чуть заметно двигался по карте светлый зайчик. Мы не кричали, не подавали громких команд. В полумраке "боевой рубки", как мы называли комнату, слышались два тихих напряженных голоса.
— Справа подводные скалы. Лево руля.
— Есть, капитан.
— Еще левее.
— Есть еще левее.
— На горизонте неизвестное судно. Курс норд-вест.
— Приближается.
— Это немецкий крейсер.
— К бою.
Тишина. Только в глазке перископа разбегаются голубые волны от стремительного хода подлодки.
— Огонь.
Павлик тихонько жужжит, подражая ходу пущенных торпед. Потом хлопает ладонью по столу.
— Готово. Крейсер идет ко дну. Сделайте запись, капитан.
Я пишу крупными печатными буквами: "Идем в океане. Потопили немецкий крейсер. Капитан Кедрин."
— Ничего, — говорит Павлик. — Только надо указать курс, точное время и координаты.
— Кор... динаты?
— Ко-ординаты. То есть место. Тебе надо научиться читать градусную сетку.
— Я научусь.
— Полный вперед.
Шли дни. Все вечера, когда никого не было дома, проходили у нас в игре. Мы не только топили немецкие крейсера. Нас манили к себе теплые коралловые острова, берега, заросшие джунглями, шумные портовые города. Нам хотелось тайн и приключений, и мы выдумывали их. Но, чтобы выдумывать, надо было кое-что знать. Однажды, попав к берегам Гренландии, мы засомневались, есть ли там белые медведи, а после этого крупно поспорили о том, водятся ли в озере Виктория крокодилы. Можно было, конечно, фантазировать как угодно, но Павлик не хотел. Он записался в детскую библиотеку и стал приносить нам нужные книги. Мы совершили вместе с "Наутилусом" Жюля Верна кругосветное путешествие (потопив при этом немецкую эскадру). Прочитав книжку о Миклухо-Маклае, мы подружились с дикарями Новой Гвинеи. Очень пригодилась подшивка довоенных журналов "Всемирный следопыт", которую Павлик выменял у кого-то в школе на самодельный пугач.
Управляемая капитанами, которые хотели увидеть весь мир и всюду искали приключений, подводная лодка "Победа" носилась по обоим полушариям земного шара. Зайчик от зеркала перископа скользил из Балтийского моря в Караибское, от берегов Австралии к Северному полюсу, и синий карандаш вслед за ним отмечал запутанную линию маршрута.
В корабельном журнале появлялись все новые записи. Я до сих пор храню эту тетрадку в синем клеенчатом переплете — историю нашего корабля.
 

Галя

 
В середине февраля произошло событие, о котором в корабельном журнале подлодки "Победа" сообщалось следующим образом: "17 февраля. 20 час. 03 мин. 0º 62´ ю.ш., 173º 08´ в.д. Курс зюйд-ост. Два часа назад на необитаемом острове была обнаружена девушка Галя. Ее высадили туда пираты. Она назначена штурманом на "Победу". Капитан Вересков".
Случилось это так.
Однажды мы сидели в комнате у Павлика. Я листал журнал "Всемирный следопыт", а Павлик решал задачу о бассейне и двух трубах, в которые втекает и вытекает вода. Задача не получалась. Павлик отчаянно грыз ручку и даже иногда вспоминал черта. Наконец он захлопнул тетрадь и сказал:
— Глупая задачка. Кому нужно наливать в бассейн воду через одну трубу, если она сразу выливается через другую. Завтра спишу у кого-нибудь. А сейчас вытаскивай перископ, Андрей.
Я не был знаком со школьными делами, но тут испытал смутное беспокойство, потому что это случалось не в первый раз. Желая скорее начать игру, Павлик часто совал в портфель тетрадь с нерешенными задачками.
— Тебе не попадет за то, что ты все время списываешь? — спросил я.
— А кто узнает? У нас в классе ябед нет, — бодро ответил он.
Но на следующий день Павлик вернулся приунывшим. По арифметике он принес две двойки: за домашнее задание и за контрольную работу. Но его огорчали не сами двойки и даже не предстоящий разговор с матерью, во время которого она могла воспользоваться ремнем для подкрепления своих слов. Павлика угнетало другое. Сегодня состоялся совет отряда, где ребята дали ему нахлобучку и назначили одну девочку подтянуть его по арифметике.
Я сочувственно поглядывал на друга. Плохо, если девчонка начнет командовать тобой.
— Она здорово вредная?
— Кто? Галка? Не знаю. Я на нее даже внимания не обращал до сих пор. Вот придет сегодня, сам увидишь.
— Может быть, еще не придет, — попытался я утешить Павлика.
Но Галя пришла. Она нерешительно остановилась у порога и поздоровалась. Я сделал вид, что не слышу, и уткнулся в журнал.
— Виделись уже, — буркнул Павлик. — Раздевайся. Брось пальто на кровать.
Галя сняла пальто и мальчишечью шапку-ушанку и подошла к столу. Это была тоненькая девочка с рыжеватыми косичками и мелкими веснушками на переносице.
— Ну, будем заниматься?
Павлик нехотя вытащил задачник и тетрадь.
Скоро Галя освоилась со своим положением репетиторши и стала даже покрикивать на Павлика.
— Ну как ты не понимаешь! — то и дело восклицала она. — Тут все просто!
Павлик пыхтел, стараясь понять решение и бросал злые взгляды на мучительницу.
Они кончили заниматься, когда совсем стемнело. Я с нетерпением ждал этого момента. Мне хотелось скорее узнать, чем кончилась встреча нашей лодки с неизвестным судном под черным флагом. Вчера мы не могли это выяснить, помешал приход Лены и Володи.
Видя, что занятия окончены, я захлопнул журнал и сказал:
— Павлик, сейчас займемся перископом, ладно?
От взгляда Павлика мне захотелось провалиться к центру Земли. Ведь я, сам того не желая, проболтался о нашей тайне при посторонней девчонке! А Галка оказалась очень любопытной. Она тут же сунулась не в свое дело:
— Какой перископ, Павлик? Покажи, а?
— Это наше дело, — хмуро ответил он.
— Ну и не надо...
— Это тайна, — поддержал я Павлика. Так я сделал вторую ошибку. Как потом выяснилось, Галя больше всего на свете любила тайны. Сейчас у нее от волнения округлились глаза и выступил румянец.
 — Ой, Павличек, расскажи. Я же никому не скажу, — тихо попросила она.
— Ты все равно ничего не поймешь.
— Пойму, вот увидишь!
Она чуть не плакала. Павлик вопросительно взглянул на меня. Я непреклонно покачал головой.
— Вот и Андрейка не хочет.
Галя посмотрела на меня. Как же ей хотелось узнать нашу тайну! Но она больше ничего не сказала и, склонившись за столом, торопливо собирала свои тетрадки.
— Павлик, пусть уж... — сказал я.
Он понял.
— Дай самое-самое честное слово, что никому не скажешь, ни одной живой душе.
Галя выпрямилась.
— Честное пионерское.
Мы вытащили перископ.
— Ничего она не поймет все равно, — прошептал Павлик, — только смеяться будет.
Я чувствовал себя виноватым и молчал.
Сначала игра не клеилась. Мешало присутствие постороннего человека. Но постепенно мы забыли о Гале.
Встреченное вчера пиратское судно, спасаясь от нас, выбросилось на берег. Туда ему и дорога. Сейчас лодка пробиралась в густом подводном лесу, разыскивая португальскую каравеллу с золотым грузом, затонувшую в этих местах триста лет назад. О ней мы узнали еще на прошлой неделе, прочитав полустертую надпись на скале. Надпись эту выцарапал единственный спасшийся с каравеллы матрос. Три дня носился он на обломке мачты и наконец был выброшен на островок у южноамериканского побережья. Боясь умереть прежде, чем увидит людей и расскажет свою печальную повесть, матрос несколько дней долбил клинком камень.
Мы были уже близки к цели, когда совсем неожиданно раздался Галин голос.:
— Право руля! Впереди подводные скалы!
— Где ты видишь скалы! — возмутился Павлик.
— Как где? Слева, где водоросли с красными цветами, начинается каменная гряда, видите? А правее, прямо по курсу, группа скал. Скорее, а то разобьемся!
— Право руля, — поспешно скомандовал Павлик, будто мы и впрямь могли врезаться в подводные скалы.
— Есть, капитан.
Так Галя стала участником нашей игры. Она поняла ее. Она не смеялась.
Совместными усилиями мы нашли каравеллу, но золота там не оказалось. Мы не огорчились, оно нам не было нужно. Зато капитан Кедрин в водолазном скафандре проник в каюту капитана и обнаружил в ней водонепроницаемый железный сундучок с таинственными документами. Разобраться в них мы в тот вечер не смогли. Галя вспомнила, что ей давно пора домой, была уже половина десятого.
— Можно мне будет завтра с вами еще поиграть? — спросила она перед уходом.
— Можно, конечно.
Галя стала приходить почти каждый день. Сначала она занималась с Павликом, а потом мы принимались за игру. Однажды Галя сказала нам, что до войны ее семья жила в Ленинграде и эвакуировалась в последний момент перед тем, как замкнулось кольцо блокады.
— Значит, ты была на море? — спросил Павлик.
— Была много раз, только сейчас уже плохо помню.
— Ну, все равно, расскажи.
И Галя рассказывала про хмурый Финский залив, про Ленинград, про фонтаны Петродворца.
— Только сейчас ведь все разрушено, — вздыхала она иногда.
Мы ее утешали:
— Кончится война, все восстановят.
Иногда мы засиживались часов до десяти. Галя жила в соседнем квартале, но родители ее все-таки беспокоились, что она ходит так поздно, да и самой ей было страшновато возвращаться домой. Тогда она стала приводить с собой собаку с громким именем Ричард. Это был громадный пес с висячими ушами и умной мордой. Он отличался также большой худобой, потому что в то голодное время люди не были склонны делиться с собаками хлебным пайком.
Ричард вел себя очень скромно, он все время лежал под столом и только стучал хвостом по полу, когда я гладил его по лохматым ушам. Нам с Павликом так понравился этот пес, что было решено зачислить его на подводную лодку в качестве сторожевой собаки.
 

Теплый ветер

 
На стене рядом с картой полушарий висела карта Европы. Каждый день Павлик передвигал на ней красные флажки линии фронта. Двигаясь на запад, эти флажки давно оставили за собой границу Советского Союза. Война шла в Германии, победа была близка. Все знали, что она наступит не позднее, чем этой весной.
А весна была не за горами. Все чаще с юго-запада прорывался теплый ветер. Он нес стремительные низкие облака. Снег, как вата, набухал влагой и прилипал к полозьям салазок.
Как-то вечером мама сказала:
— Вот и кончились зимние месяцы, Андрейка. Завтра первое марта.
— Завтра весна начнется? — спросил я.
— Ну, не обязательно завтра, но все-таки скоро.
— Но ведь завтра весенний месяц?
— Андрейка думает, что весна начинается по расписанию, — фыркнула Лена.
Но весна началась именно как по расписанию. Ночью я услышал знакомый шум юго-западного ветра, который плотной стеной надвинулся на заснувший город.
А утром первого марта на землю хлынуло весеннее солнце. Сугробы оседали. Частая капель пробуравила мокрый снег под окнами до самой земли.
Мои ботинки оказались дырявыми, я не смог выйти на улицу и целый день сидел у окна. На заборах веселились воробьи. Снег темнел на глазах. С крыш уже не капало, а бежало, и там, где падала вода, появилась полоска черной земли. По расшатанным деревянным тротуарам пробегали школьники в расстегнутых пальтишках. Они перекидывались снежками, стараясь попасть друг другу за воротник. Один снежок влепился в телеграфный столб и остался на нем темным бугорком. Сейчас же вниз по столбу побежал ручеек, и скоро на месте снежного бугорка осталось темное пятно. А потом и его высушило солнце.
К вечеру у меня болели глаза от яркого света, которым сверкал за окнами мартовский день.
Второй день был таким же. И третий. И четвертый.
— Будут еще холода, — говорили взрослые. Но холодов не было. Весна шла теплой лавиной, смывая снега и наливая солнцем мартовские дни.
В первый вечер весны мы собрались у перископа. Чтобы отправиться на поиски Атлантиды и потопить пару-другую немецких линкоров. Но почему-то игра на этот раз не клеилась. Наспех завершив плавание, мы стали болтать о посторонних вещах. Потом Павлик рассказал Гале о том, как мы лазили на чердак за камнем, а потом мастерили перископ.
— А я думала, что здесь просто стеклышко вставлено, —призналась Галя.
— Ты и скажешь! — возмутился я. — Разве со стеклышком так получилось бы?
— А разве нет?
— Нет, конечно, — ответили мы с Павликом в один голос. Галя подумала и наконец согласилась:
— Да, со стеклом плохо. С камнем гораздо интереснее.
— Мы и тайну придумали, чтобы интереснее было, — разъяснил я.
Впрочем, была ли наша игра тайной? В один из выходных брат Павлика Володя целый день мастерил что-то в сарае, а вечером вручил нам маленький двухмачтовый парусник и при этом сказал:
— Забирайте, моряки. Не все вам под водой плавать, паруса — тоже вещь хорошая.
Мы покосились на него и ничего не сказали. А утром Павлик спрятал корабельный журнал подводной лодки "Победа" на шкаф.
А парусник нам очень понравился. Он великолепно плавал в обширных лужах, которые разлились на нашей улице к середине марта, и легко обгонял сосновые кораблики соседских мальчишек. Однажды наш кораблик чуть совсем не уплыл в неведомые края. Я пустил парусник в канаву, и ветер погнал его вдоль теплого от солнца дощатого тротуара. Я шел следом и не заметил, как оказался у дома, где жил мой заклятый враг — маленький зловредный шпиц Марсик. Неизвестно почему он при каждом удобном случае старался попробовать на вкус мои ноги. Сейчас такой случай представился, и Марсик немедленно атаковал меня. Я взлетел на перила парадного крыльца и огляделся. Прохожих не было, шпиц бесновался внизу, а кораблик уплывал. Течение в канаве становилось чем дальше, тем сильнее. Вода в конце концов стекала в овраг, а оттуда, соединившись с бурным ручьем, в реку. Река же впадала в другую реку — в Тобол, Тобол — в Иртыш, Иртыш — в Обь, а Обь — прямехонько в Ледовитый океан. Значит, кораблик направлялся в страну вечных снегов...
Я не хотел этого. А парусник уплывал. Собираясь уже зареветь, я заметил Ричарда. Громадный пес важно шел по улице, иногда останавливаясь и поднимая морду. Он, очевидно, вынюхивал что-нибудь съестное.
Сердце мое наполнилось мрачным ликованием.
— Ричард! — крикнул я. — Возьми его!
Верный пес не мог отказать мне в таком пустяке. Он галопом приблизился и сомкнул свои челюсти на загривке зарвавшегося шпица. Я не стал дожидаться конца, выловил кораблик и торжествующе удалился. Бедный Марсик верещал от ужаса. Больше он не трогал меня.
Весенние дни становились длиннее, но проходили гораздо быстрее зимних. Они неслись, как веселая солнечная карусель. Мы стали реже заниматься нашей игрой. У меня к вечеру от усталости слипались глаза, Галя приходила уже не так часто, потом что Павлик давно подтянулся по арифметике. За весь март в корабельном журнале появилось всего шесть записей, повествующих об отважных приключениях капитанов Верескова и Кедрина и штурмана Кудрявиной. Но никто из нас не признавался даже себе, что игра в подводную лодку стала не такой интересной.
В конце месяца сошел весь снег, прилетели скворцы и пришло письмо от Саши. На сером конверте был изображен бульдог в немецкой каске, уползающий в нору от советского штыка, и стояла красная надпись: "Добьем фашистского зверя в его собственной берлоге!"
Мы с Леной распечатали письмо, не дожидаясь мамы. Из конверта выпал листок, исписанный большими неровными буквами. Лена стала читать вслух. Саша писал, что дни и ночи проводит в танке. "Вот и письмо пишу в танке, высунувшись из башни по пояс. Кругом поля и березняк, совсем как дома. Снял шлем, потому что навстречу дует теплый-теплый ветер. Мы идем на запад, не останавливаясь третий день. Скоро будем в Берлине."
Лена дочитала письмо, и я увидел в ее глазах затаенную тревогу. Совсем, как мама, она смотрела куда-то в сторону и не попадала сложенным вчетверо листком в серый конверт. "А вдруг перед самым концом..." — подумал и я.
Нет! Не может быть! Саша вернется.
На потолке от лужи за окном плясала солнечная рябь. Это касался воды своими крыльями теплый ветер, несущий весну и победу.
 

Старик с компасом

 
Наступил апрель. Дни стояли сухие и теплые. На дорогах еще была грязь и лужи, но кое-где земля просыхала. У заборов выползали зеленые стрелки молодой травы.
Нас с Павликом стали часто посылать в магазин за хлебом. Чтобы сократить путь, мы ходили через рыночную площадь, хотя делать это не рекомендовалось. Там, по словам взрослых, у нас могли украсть деньги и хлебные талоны.
Прикрывая руками карманы с деньгами, мы проходили тропинкой, протоптанной вдоль забора. Под забором сидели старушки, старики и подозрительного вида парни. Они торговали радиолампами, частями от велосипедов, зажигалками, гребенками, рыболовными крючками, а иногда и совсем ненужным барахлом.
Нас интересовал один из таких продавцов. Это был небритый старик в рваной ушанке, ветхом пиджаке и выцветших галифе. На ногах у него были подвязанные веревочками калоши. На тряпке перед ним лежали старые выключатели, электропробки, мотки проволоки, какие-то ключи и даже старинные монеты. Неизвестно, покупал ли кто-нибудь этот "товар", но старик каждый день сидел на своем месте, равнодушно поглядывая на прохожих.
Как-то проходя мимо старика, мы заметили у него среди других предметов компас. Мы никогда раньше не видели таких. Он был величиной с будильник, на темной круглой коробке тускло блестел медный ободок, под стеклом виднелась круглая шкала, она плавала в жидкости. К над шкалой стеклу прилип воздушный пузырек. На белой шкале виднелись черные цифры, буквы и деления. Павлик немедленно сказал, что это компас с торпедного катера. Я не спорил. Мы стояли и любовались компасом минут пять. Старик не обращал на нас внимания.
На следующий день мы снова проходили мимо старика. Компас лежал на своем месте. На этот раз Павлик решился спросить цену. Старик, видимо, не ожидавший, что кто-то заинтересуется этой вещью, ответил не сразу.
— Пятнадцать рублей, — сказал он наконец сердитым голосом.
— Дорого, — вздохнул я.
— Али денег мало? — прищурился торговец. — Так ведь поднакопить можно.
Он подал неплохую мысль. Шепотом посовещавшись, мы сказали старику, что накопим денег и купим компас.
— Только вы никому не продавайте его, — попросил Павлик.
—Этого никак не могу обещать, — ответил хитрый старик. — Я с вас и так не дорого прошу, а ждать совсем не могу. Кому нужно, тот и дороже даст, поскольку вещь стоящая. Как же я тогда могу не продать? Так что поспешайте.
Мы обещали "поспешать".
— Павлик, зачем он нам? — спросил я, когда мы отошли.
— Пригодится, — загадочно сказал Павлик. — Мне одна мысль пришла в голову.
— Какая?
Павлик наклонился и зашептал мне на ухо. Мысль его была заманчива: он решил сколотить из бревен корабль и летом путешествовать по реке. А для корабля, разумеется, необходим настоящий компас.
— А если нам не разрешат? — засомневался я.
— Там видно будет...
И в самом деле, загадывать не стоило, была лишь середина апреля.
А пока мы копили деньги. Павлик вытряс из своей копилки два рубля. Потом мы один раз не сходили в кино в клуб железнодорожников. Было накоплено уже десять рублей, когда случилась беда.
В этот день мы, как всегда, пошли за хлебом через рынок и остановились перед стариком.
— Ну как? — спросил он своим скрипучим голосом.
— Уже десять рублей есть, — похвастался я. — Может, отдадите за червонец?
— Никак невозможно, — ответил старик. — Вчера один просил за двенадцать, я и то не отдал. Копите еще.
В магазине была очередь. Простояв минут двадцать, мы добрались наконец до прилавка. Хлебные карточки были у меня, и я отдал их продавцу. Деньги были у Павлика, однако он растерянно шарил в кармане брюк.
— Нет денег, — сказал он испуганным шепотом. Потом снова стал шарить в карманах.
— Нет?
— Нет...
Продавщица нетерпеливо смотрела на нас, женщины в очереди заворчали:
— Чего копаются, народ держат?
— Ишь, по карманам шарит, потерял, видать. Посылай таких...
— Да-а, "потерял". На курево истратил, а теперь...
Нам ничего не оставалось, как заплатить из своих заветных сбережений. Они хранились у меня во внутреннем кармане пальтишка и были целы. Мать давала Павлику на хлеб как раз десятку, и всю сдачу мы отдавали дома.
Накопить нужную сумму второй раз мы даже и не пытались, а за хлебом ходили другим путем, чтобы не встречаться со стариком.
Прошло полмесяца. Мы решили, что старик уже забыл про нас, и однажды рискнули снова пойти через рынок. Все было по-старому: и торговец, и его товар на серой тряпке, и компас... Как ни старались мы скорее пройти мимо, но на секунду задержали шаг. Старик внезапно поднял голову и взглянул на меня в упор. Я увидел его светлые глаза с белками, покрытыми сеткой красных прожилок. Он вдруг взял компас и, резко качнувшись вперед, протянул его мне.
— На.
Это было так неожиданно, что я не сразу понял.
— На, — не то сказал, не то всхлипнул старик.
— Но... денег у нас... Мы потеряли... — забормотал я.
— Мы потом, — решительно сказал Павлик. — Пойдем, Андрейка.
— На, — повторил старик и сунул компас мне в руки. Его красноватые белки вдруг тонкой пленкой застлала слеза.
— Сынка у меня убили, — хрипло проговорил он. — Вчера похоронку получил. Так вы уж, значит, играйтесь...
Он опустил голову и больше не смотрел на нас, словно забыл. Мы немного простояли перед ним, потом, нерешительно отошли. Я осторожно нес компас в вытянутых руках, изредка оглядываясь. Старик сидел не двигаясь
— Сын у него погиб, — сказал Павлик, будто объясняя кому-то.
— Павлик, давай все-таки накопим деньги и отдадим ему, — предложил я.
— На кой черт ему теперь твои деньги, — грубо ответил он.
Я взглянул на компас. Круглая шкала дрогнула, метнулась и стала кружиться, словно не знала, где отыскать север и юг.
 

Больше не будем вместе

 
Последние дни апреля были теплыми, но дождливыми. Серое небо нависало низкими облаками над блестящими от дождя крышами. Моросило с утра до вечера, словно октябрь стоял на дворе. О том, чтобы пойти погулять, нечего было и думать.
Я снова по вечерам приходил к Павлику. Прибегала и Галя, закутанная в отцовское клеенчатое пальто.
Нам ничего не оставалось, как вспомнить свою игру. И подводная лодка "Победа" снова отправлялась навстречу тайнам и приключениям.
В окнах сгущались серые сумерки, и капли дождя неслышно скатывались по стеклам. А перед нами мерцал голубой глазок перископа, и светлый зайчик от зеркальца метался по карте полушарий. Я очень соскучился по таким вечерам и был даже рад, что на улице не прекращаются дожди.
Но почему-то во мне шевелилось непонятное беспокойство. Все было по-старому: темный вечер, короткие команды, необычайные приключения и записи о них в корабельном журнале. И все-таки что-то не клеилось в нашей игре. Я видел, что Павлик и Галя уже не очень-то интересуются ей. Но разве это тревожило меня? Ведь, если говорить откровенно, мне тоже иногда хотелось зевать во время самых опасных "рейсов". Мерцающий свет камешка с морского берега действовал усыпляюще.
Часто, забыв про то, что подводная лодка запуталась в водорослях Саргасова моря или зажата в арктических льдах, Павлик и Галя заговаривали о совсем других вещах, непонятных мне. Они болтали об экзаменах, которые будут сдавать первый раз, об уроках, о школьных товарищах. Особенно часто они разговаривали о школьном туристическом кружке. Галя и Павлик недавно записались в него и мечтали о летних походах. Я слушал с тайной завистью. Я не вмешивался в разговор, и про меня забывали. На столе обиженно мигал светлый глазок забытого перископа.
Каждый вечер, ложась спать, я думал, что все у нас как-то расклеилось, и не мог понять, отчего это. Я засыпал, и наутро оставалась только смутная обида.
Теплые дожди шумели за окнами, изредка переходя в ливни. Тогда ветер сердился, рвал на части дождевые струи и швырял в оконные стекла горсти крупных капель.
Однажды Павлик заболел и не пошел в школу. После уроков к нам забежала Галя и стала рассказывать Павлику, что сегодня интересного было в школе.
Я сидел на кровати и листал надоевшую подшивку "Всемирного следопыта". В журнале мне попалось незнакомое слово.
— Павлик, что такое "томагавк"? — спросил я. Павлик не обратил внимания. Тогда я наклонился и потянул его за рукав. Галка замолчала, а Павлик дернул рукой и раздраженно сказал:
— Отцепись ты, Андрей. Поговорить не даешь...
Вот как! Я заморгал от обиды. Вспомнил вдруг темный чердак, прыжок в сугроб. Тогда Павлик называл меня другом. "Как на фронте". А теперь плевать на друга? Связался с девчонкой...
Молча я положил на стол журналы и взглянул на бывшего друга. "Эх ты, капитан!" По-моему, я не сказал вслух этих слов. Просто повернулся и быстро пошел из комнаты. За спиной стало очень тихо.
Павлик догнал меня в коридоре.
— Андрейка, ты куда? — окликнул он.
И тогда я не выдержал и заплакал, прислонившись головой к дверному косяку. Вышла Галка и стала спрашивать в чем дело.
— Отстань, — всхлипнул я и дернул плечом, чтобы сбросить ее руку.
— Галка, иди в комнату, — велел Павлик. Она ушла.
— Что с тобой, ну чего ты плачешь? — начал допытываться он.
— Вы на меня... внимания... не обращаете. Ну и не надо, — всхлипывал я. — А еще друзья... Ладно. Скоро пойду в школу, у меня будет много друзей и товарищей!
— Андрейка, ты что? Мы же всегда были вместе, — растерянно бормотал Павлик.
— Больше не будем вместе, — мрачно изрек я и ушел в свою комнату, заперев за собой дверь. Я решил быть твердым.
Прижавшись лбом к холодному стеклу, я смотрел, как пузырятся под дождем лужи. По грязной дороге тянулась колонна пленных немцев. Они шли, ссутулившись, натянув на уши мокрые пилотки.
— Довоевались. Так вам и надо, — пробормотал я, но злости почему-то не почувствовал.
 

Валерка

 
Апрельские дожди сделали свое дело. Накануне Первомая зеленый туман окутал тополя. Ветер согнал с неба все тучи и высушил улицы.
Помню первомайское утро. Словно узкие алые паруса, надувались ветром натянутые поперек улиц лозунги. Солнце горело на громадных оркестровых трубах.
Лена взяла меня на демонстрацию. Едва поспевая за восьмиклассниками, я тащил на длинной палке вырезанного из фанеры фашиста с воткнутым в него красным штыком.
Колонна проходила мимо нашего дома, и у ворот я заметил Павлика. Он помахал мне рукой, но я не собирался мириться и гордо отвернулся.
После демонстрации мы направились домой, но в двух кварталах от дома Лену остановил какой-то незнакомый парень в гимнастерке. Они о чем-то начали спорить. Парень повторял все время: "Мы же договаривались!" В конце концов Лена сказала мне:
— Иди один, Андрейка. Дорогу знаешь, не маленький.
Один так один. Это даже лучше. Я направился к дому, но передумал, решил сходить к оврагу, узнать, сильно ли разлился ручей. На берегу я увидел мальчишку одинакового со мной роста, в матросском костюме. Такой костюм с синим воротником и якорем на рукаве был моей страстной мечтой.
С тайной завистью я разглядывал мальчишку, а тот, не обращая на меня внимания, швырял камни в овраг. Он старался попасть в ручей, но не мог добросить.
— Эх ты. Моряком нарядился, а камни кидать не умеешь, — не выдержал я.
Он сразу обернулся.
— Не умею?
— Нет.
Он слегка сдвинул густые темные брови и сказал негромко:
— Сейчас как дам...
— Я вперед дам.
— Дай.
Раньше я никогда не дрался. Теперь, шагнув к своему противнику, я неловко ткнул его кулаком в плечо. Тот неожиданно присел и обхватил мои ноги. Мы покатились по траве. Скоро мальчишка оказался сверху. Стараясь скинуть его, я перевернулся и вдруг почувствовал, что мы оба летим под откос в сухие заросли прошлогоднего бурьяна.
Никаких серьезных повреждений мы не получили, но царапин и синяков досталось не меньше, чем по дюжине на брата. Благодаря счастливому случаю, мы свалившись под откос, почти сразу застряли в большом кусте боярышника.
Немного оправившись от страха, я взглянул на своего врага. Мальчик сидел на корточках и разглядывал полуоторванный якорь на рукаве.
— Влетит тебе, — сказал я.
— Тебе тоже, — обнадежил он.
Но я знал, что мне не влетит. Рубашка и штаны были целы, а царапины касались меня одного.
— Ну и долго вы будете сидеть в колючках, — раздался вдруг густой хрипловатый голос. Я взглянул наверх. На берегу оврага стоял очень худой человек в выцветшей гимнастерке без погон, брюках галифе и ботинках без обмоток. Он слегка опирался на самодельную некрашеную трость.
— Вылезайте, — сказал он.
Мы выкарабкались наверх, и человек, который был, видимо, отцом мальчика, взял нас за руки, сунув трость подмышку.
Прихрамывая, он повел нас через дорогу. Его сухая твердая рука совсем не сильно сжимала мою ладонь, но я почему-то не старался освободиться.
Мы пришли в маленький зеленый двор. На крыльцо вышла темноволосая женщина. В одной руке она держала полотенце, в другой только что вымытую тарелку.
— Нина, как ты думаешь, чем занимались эти молодые люди? — спросил наш провожатый.
— Насколько я понимаю в таких делах, у них была драка, — уверенно заявила женщина. — Верно?
Мы молчали, пораженные такой проницательностью.
Тогда она ушла в дом и вернулась с пузырьком йода. Нам ничего не оставалось, как мужественно вынести процедуру смазывания царапин.
— Теперь знакомьтесь и миритесь, — последовал приказ мужчины.
Мы посмотрели друг на друга.
На лбу моего бывшего противника тянулась косая коричневая полоса йода. В темных волосах запутался сухой лист боярышника. Серые глаза смотрели очень серьезно.
— Давай, — сказал он одними губами, чтобы не слышали взрослые. Я едва заметно наклонил голову. Мы поняли друг друга.
 
 
Его звали Валеркой. Недавно он с матерью приехал из Свердловска. Здесь больше года лежал в госпитале его отец. Сейчас отец выписался, но на фронт его больше не взяли. Пока он отдыхал, а с осени собирался работать в школе. Я тогда не знал, что это будет мой первый учитель.
Мы с Валеркой были друзьями уже через полчаса. Для начала мы устроили в комнате веселую свалку, причем никто не мешал нам бороться на скрипучем диване и с грохотом перевертывать стулья.
Валерка, как и я, никогда не видел моря. Кстати, это его ничуть не огорчало.
— Ты кем хочешь быть? — спросил я.
— Не знаю, — вздохнул Валерка.
Но он любил смотреть, как взлетают с недалекого аэродрома маленькие ПО-2, и запускать бумажные змеи. Конечно, он знал...
И еще он любил собирать марки. В первый день Валерка показал мне старую конторскую книгу с наклеенными в ней марками разных стран. У меня в глазах запестрело от непонятных надписей и цветных картинок.
— Откуда их столько у тебя?
— Это брата еще. Он был летчиком, — негромко сказал Валерка.
Мне понравилась большая квадратная марка. Она была темно-голубая, без белых полей, с непонятными буквами NEDERLAND. На ней был корабль с тугими парусами и длинным вымпелом на мачте. Высокой грудью с коротким бушпритом он расталкивал крутые волны.
— Бери, — предложил Валерка. Хотя я и не думал просить.
— У тебя ведь больше нет такой.
— Да ладно... Пусть.
Придя домой...
 
 
И здесь рукопись кончается. По крайней мере, кончается ее цельная, связная часть. Остались только отдельные строчки, мелкие фрагменты и план. Впрочем, план очень короткий (он касается последних глав):
"Ссора.
Первомай. Валерка.
Путешествие. "Я не маленький!"
"Галя, до свиданья..." Расколотый камень
Эпилог".
Судя по всему, конец должен был оказаться почти таким же, как в рассказе "Камень с морского берега", только отнесенным уже на лето. И до этого конца должны были появиться в повести главы о моей стремительно вспыхнувшей дружбе с Валеркой, о примирении с Павликом и Галей, о путешествии на лодке под командой Валеркиного отца... А дальше — неожиданное известие о Галином отъезде в Ленинград, о том, как, прощаясь, раскололи морской камешек на четыре части — каждому по кусочку, на память. А в заключение — Галино письмо из Ленинграда...
Но это — конец лишь первой части. Я хотел написать еще и вторую... Кстати, потом я ее и написал — в окончательном варианте книги "Тень Каравеллы". Если над первой частью я мучился в общей сложности одиннадцать лет, то со второй ("По колено в траве") справился в течение двух месяцев, причем большую часть текста сочинил и изложил тетрадке, когда ехал на Дальний Восток и обратно в товарном вагоне воинского эшелона, обряженный в поношенную форму лейтенанта. Летом 1969 года, после пограничных инцидентов на Амуре, военкоматы собрали громадное количество резервистов и отправили эту наспех сколоченную армию "пугать китайцев". Не знаю, какое впечатление такая акция произвела на "обнаглевших китайских агрессоров", но повесть я написал. Она помогала мне тогда избавиться от чувства полной бессмысленности происходящего и сожалений по поводу потерянного времени...
Но в этой повести уже не было ни слова о Валерке. Он так и остался в черновике неоконченной рукописи "Камень с берега моря". Почти такая же судьба еще у одного моего персонажа. Это — эвакуированный с Западной Украины Южка, замурзанный, вечно голодный пацаненок, которого другие ребята жалели и старались не обижать. Кстати, он мелькает у меня "по краю листов" в "Тени Каравеллы", но очень бегло. В окончательном варианте повести его во многих эпизодах заменила девочка Манярка. А что касается Южки, я отыскал в бумагах несколько страниц связного текста об этом мальчонке, перед которым сейчас тоже чувствую себя виноватым. Кстати, эти страницы свидетельствуют, что мое знакомство с Южкой произошло так же, как с Маняркой. Играя в логу, я отчаянно испугался тяжелого, зловеще гудящего шмеля и бросился в бега. А спасшись от угрозы, стыдливо отдышался и пробормотал:
— С-скотина...
 
 
И тут услышал:
— Чиво говоришь?
Я обернулся. У самого ручья, пятками в воде, сидел маленький костлявый мальчишка. Он смотрел на меня, смешно вывернув шею и уткнув подбородок в острое плечо.
— Чиво говоришь? — повторил он, и на лице его не было удивления. А ведь я своим видом [самодельными рыцарскими латами из обрезков жести] хоть кого мог удивить.
— Ничего. Не тебе ведь говорю, — буркнул я. Больше всего я боялся, что он догадается о моем позорном бегстве. Но как он мог догадаться...
Я с ожесточением начал срывать крючки и тесемки доспехов. Когда человек струсил, он всегда потом злится. А мальчишка следил за мной, не меняя позы.
Было в нем что-то птичье. Глаза, как черные пуговицы, большой рот, шея тонкая, будто у птенца. И большие острые лопатки под белой, но немыслимо грязной майкой были похожи на неотросшие крылышки. Я и сам не мог похвастать ростом и упитанностью, но про него подумал: "Как галчонок".
Мне почему-то не понравилось, как он сидит и смотрит. А тут еще крючок наплечника намертво вцепился в рубашку. Я дергал, дергал...
— Давай отцеплю, — тонким голосом сказал "галчонок". Но не двинулся, пока я не ответил:
— Ну, отцепи. Чего сидишь.
Он встал. Ростом он был мне до уха. Смуглый, перемазанный землей, худущий. Трикотажные трусики болтались вокруг него, как коротенькая юбочка. Он подошел сзади, взялся за наплечник... Отцепил.
Потом он сел на корточки над моим снаряжением.
— Ты сам делал эти железины?
— А кто? Пушкин, что ли?
— Чиво говоришь?
Была у него, наверно, привычка — так спрашивать. Спрашивал о быстро, будто чвиркал по-птичьи.
Я хотел ответить как-нибудь сурово. Но возбуждение от "шмелиного" страха прошло. И злости не осталось. Чего я, в самом деле, на него гавкаю? Ведь не он шмеля мне подпустил.
— Сам, конечно, — сказал я. — Все пальцы поотбивал, пока сделал. Думаешь, легко?
Он не ответил. Сидел, покачивая головой, разглядывал. Потом поднял лицо.
— Ты один играл, да?
И тут я начал врать. Неловко было почему-то говорить, что один. Я насочинял, что играли мы в рыцарей, много ребят, и что я пошел в разведку и за мной погнались враги и я сорвался с откоса. А сейчас мне играть надоело, пусть считается, что я пропал без вести. И пока эта "безвесть" тянется, можно подкрепиться.
Я достал из-под рубашки плоский газетный сверток с двумя ломтиками хлеба, пересыпанными внутри сахарным песком — свой обычный "сухой паек", который брал с собой, надолго уходя из дома.
Я увидел, как незнакомый мальчишка облизнулся и отвернулся.
И тогда я сказал ему, как когда-то, зимой сорок пятого, мне сказал Павлик:
— Хочешь хлебушка?
Он быстро кивнул, он хотел.
Этот похожий на перемазанного углем цыпленка семилетний мальчишка, которого звали Южка, всегда хотел есть. Но был он самолюбивый...
 
...Однажды мы с Южкой, ползая на четвереньках, клеили на полу большой змей из газеты. Пришла на обед мама. Я думал, что будет нахлобучка за грязь и мусор, но мама сказала:
— У меня два билета на "Золушку". Такой чудесный фильм. Надо тебе, Владик, посмотреть наконец. И Южка это кино, наверно, не видел, да?
Я знал, что Южка был в кино два раза в жизни. Один раз смотрел комедию "Петер", а второй — "Сердца четырех". И мама это знала.
Сейчас у Южки даже уши побелели от волненья. Он согнулся над змеем и тихо сказал:
— Я не пойду...
— Ну вот, — огорченно сказала мама. — Значит, я зря старалась? Специально два билета выпросила. Это нам на работе бесплатно выдавали, для детей сотрудников.
Никогда билетов на маминой работе не давали, это я точно знал. Но Южка не знал. Он поверил.
— Тогда я... ладно, — прошептал он. И начал суетливо подбирать обрезки и дранки.
Вот такой уж он был, Южка. Купленный за деньги билет ни за что бы не взял: он не хотел никаких подарков. Мама однажды решила отдать ему рубашку, из которой я вырос, но он так отчаянно отказывался, что нам даже неловко стало.
А бесплатный билет — это пустяк. Он же ничего не стоит...
По дороге в кинотеатр Южка и я заскочили к нему домой. Он решил обуться: боялся, что в темноте отдавят босые ноги. Я в дом не пошел. Сидел во дворе на рассохшейся бочке и время от времени покрикивал:
— Южка! Скоро ты?
Он сперва отвечал, что скоро, а потом примолк. Доносилось их открытого окна непонятное побрякиванье и всплески.
—Южка!
В окне появилась его бабушка, Ванда Казимировна.
— Владек! Пожалуйста, дай время. Я не могу, чтобы он шел с тобой в кино в таком ужасном виде!
На волосах у Ванды Казимировны блестели клочья мыльной пены.
Прошла еще целая бесконечность: минут пять, наверно.
— Южка! — с угрозой завопил я.
Ванда Казимировна опять возникла в окне.
— Владек! Он сказал твоей маме спасибо за билет?
— Сказал! Два раза! Ну, Ванда Казимировна! Мы же опо-зда-ем!!
Наконец он вышел.
— Ой-я... — вырвалось у меня.
Что это был за Южка! В белом костюмчике с вышитым воротом, в голубых носочках и почти новых сандаликах, важный и серьезный. Я не думал никогда, что он может быть таким отглаженным и чистым. Недаром бабушка столько времени его драила. Если раньше Южкины локти и колени были похожи на печеную картошку, то сейчас, после чистки, они горели, как спелые помидоры.
Ванда Казимировна третий раз высунулась в окно. Над головой у нее всплыл и бесшумно взорвался мыльный пузырь.
— Юзек! Послушай меня. Веди себя аккуратно. То последний твой убранок, больше ты никакой одежды не имеешь...
 
Ну, про кино рассказывать нечего. Все его, наверно, видели. Нам оно так понравилось, что хоть десять раз смотри без перерыва. Но не думайте, что мы, когда шли домой, криком перебивали друг друга: "А как он там!.. А помнишь!.." Мы вспоминали молча.
Пока шел фильм, по улицам прошумел веселый дождь. Сверкали тополя, блестели на новом асфальте лужицы. У меня вертелась в голове Золушкина песня про доброго жука, и было хорошо. Я шлепал подошвами по лужам, стряхивал капли с веток. А Южка поглядывал осуждающе и шагал в сторонке. Он берег от брызг единственный свой "убранок".
На углу нашей улицы повстречались нам Петька Лапин, Майка и Марик.
— Айда, — деловито сказала Майка.
Я поинтересовался, куда это "айда".
Нам объяснили, что Вовка Каранкевич с Вокзальной улицы нагло похвалялся, что их ребята в любой момент могут навтыкать нам в футболе десять "банок" за полчаса.
Такое нахальство требовало моментального отпора. Пятеро наших уже ушли на Вокзальную — договариваться об игре. Мы должны были пополнить команду.
— Айда, — решил я. И с сомнением взглянул на Южку. От него толку было мало. Особенно сейчас. Но Южка сказал, что будет сидеть на заборе и свистеть изо всех сил, чтобы подбодрить наших игроков.
Когда мы пришли на Вокзальную, оказалось, что все готово. На широкой, поросший редкими травинками дороге были размечены палками ворота. Вовка Каранкевич зубами затягивал шнурок на драном, кое-как залатанном мяче. Левка Аронов доказывал Дыркнабу, что лучше всех будет стоять в воротах.
И тут закапризничал Толька. Он сказал, что не будет играть со мной на одном краю.
— Мячик не пасует никому, только сам водится. Да еще в тот раз ботинком по ноге мне врезал.
Это была такая неправда! Я в тот раз и не в ботинках играл, а в сандалиях. Мне еще от мамы попало за то, что подошва оторвалась. И никогда я не водился один! Просто Толька мяч упустит, а потом на всех орет.
— Ты на других не вали, если ноги кривые, — сдержанно отозвался я. Толька обиделся. Он заявил, что ноги кривые не у него, а у меня и сейчас он их выпрямит.
Я сказал, что выпрямил один такой, потом самого лечили полгода.
— Иди сюда, — позвал он. — Поглядим, кого будут лечить.
— Иди сам, если надо.
Он пошел. Во мне тревожно зазвенели боевые струнки. Я снял свой флотский ремень и, не оглядываясь, потянул Южке: правила не позволяли драться в широких ремнях с пряжками.
Толька приближался. Я уже прикидывал, как ткнуть его головой в грудь, но между нами встала Майка.
— Вы что? С крыши попадали? Проиграть хотите? Петухи заморские!
Мы с Толькой показали друг другу кулаки и разошлись.
Южку посадили на забор. Чтобы он не перемазался о сырые доски, под него подстелили чью-то рубашку.
— Свисти громче, — сказал я.
И началась битва.
Мы сошлись так, что в небо взлетели брызги, травинки и мелкие комья грязи. Ни крика, ни слова, только топот и сопенье. Мяч несколько раз побывал в луже, набух и стал опасным.
"Вокзальщики" прорвали фронт. Вовка Каранкевич обошел Дыркнаба и мчался с мячом, как буря.
И вот он ударил!
Он всегда бил, как пушка, но неточно. Мяч с шелестом набрал высоту и угодил в собственный Вовкин двор. А по пути смахнул с забора Южку.
Мы постояли секунду и бросились во двор, застревая в калитке.
Южка был невредим. Он стоял на морковной грядке в позе вратаря, попустившего неожиданный гол. И моргал.
— Живой, — выдохнул Дыркнаб.
Живой-то живой, но на что была похожа его рубашка! Круглый след мяча окружали длинные следы брызг. Будто на Южкиной груди разбилось маленькое черное солнце.
Южку вывели на улицу. Он отдышался наконец после удара, взглянул на рубашку и молча начал ронять слезы.
Какая уж тут игра!
— Балда, лупишь сам не зная куда, — сказала Майка. Это Каранкевичу. А потом Южке: — Ладно, не реви. Это же простая грязь. Я отстираю.
 
Мы договорились, что матч перенесем на завтра, и пошли к Майке. Она забрала рубашку, оставила нас на веранде, сунула нам шашки, чтобы не скучали, и ушла.
Мы ленивыми щелчками гоняли шашки по доске — играли в "чапаевцев". Не хотелось играть. Южку, видимо, беспокоила судьба рубашки. У меня просто не было настроения.
Из кухни долетал вкусный запах: Майкина бабушка что-то пекла. Кажется, овсяное печенье. Я глотал слюнки. И Южка тоже. Ведь мы, торопясь в кино, не пообедали. Я, конечно, мог бы уйти домой, но неловко было бросать Южку.
Майкина бабушка внесла тарелку с маленькими поджаристыми кружочками и поставила на перила в другом конце веранды. Я почувствовал, что мой желудок совершенно пуст и стенки его со скрипом трутся друг о друга, как мокрая резина.
Я не знаю, что чувствовал Южка, но играть нам совершенно расхотелось. Я смахнул шашки с доски и стал укладывать в коробку. Южка неловко начал помогать и зацепил коробку — шашки застучали по полу. Разлетелись по всей веранде.
Мы с Южкой бросились собирать их. Несколько шашек укатились в дальний край веранды, к перилам, на которых стояла тарелка. Я заметил, как Южка, оказавшись там, вдруг стремительно выпрямился, схватил кружочек печенья, сунул в рот и тут же согнулся опять. Будто вытаскивал шашку из щели под плинтусом. Он все же не выдержал, оглянулся. Мы встретились глазами. Южка понял, что я все видел. У него покраснели не только уши. Покраснела вся голая спина с торчащими лопатками. Он суетливо двигал колючими локтями и... глотал.
Я сказал, будто совершенно ничего не заметил:
—Южка, откуда у тебя такой шрам под лопаткой?
— Чиво говоришь? — сдавленно пискнул он, не оборачиваясь.
— Говорю, откуда такой шрам? Зашивали, да?
Он судорожно глотнул опять.
— Это... еще там, давно. Когда война началась... Когда дом разбомбили, разодрало острой щепкой... Я не помню даже, сразу сделался без памяти...
Он вдруг встал, повернулся ко мне, лицо у него было мокрое. В каждом кулаке он отчаянно сжимал круглую шашку. Словно этим стискиваньем пальцев он хотел задавить в себе великий стыд, от того, что голод в нем оказался сильнее гордости и толкнул... вот на такое...
Я сказал грубовато:
— Ладно, Южка, не роняй слезы, больше войны никогда не будет.
Это звучало, вроде бы как утешение: мол, не будет больше бомбежек и не грозят тебе никакие раны. Но он понял меня до конца: "Не будет войны, не будет опасностей и не будет голода, а нынешний остаточный послевоенный голод скоро кончится и не придется украдкой таскать с чужой тарелки печенинки, а за этот случай я тебя, Южка, ничуть не корю, потому что понимаю, знаю сам, как порой голодные судороги скручивают кишки, а Майкина бабка могла бы не ставить тут свое печенье, не дразнить такими запахами людей, а сказать: "Угощайтесь, ребятки..."
Кстати, через минуту она так и сделала...
 
 
Отрывок про Южку — это уже не из "Камня с берега моря", а из "Тени Каравеллы". Недаром здесь меня зовут уже не Андрейкой, а Владиком... Теперь перечитал и пожалел, что эта история не вошла в окончательный вариант повести, а Южка появился там лишь мельком и не совсем в том облике, как задумывалось сперва.
 


 

<< Предыдущая глава | Следующая глава >>

Русская фантастика => Писатели => Владислав Крапивин => Творчество => Книги в файлах
[Карта страницы] [Об авторе] [Библиография] [Творчество] [Интервью] [Критика] [Иллюстрации] [Фотоальбом] [Командорская каюта] [Отряд "Каравелла"] [Клуб "Лоцман"] [Творчество читателей] [WWW форум] [Поиск на сайте] [Купить книгу] [Колонка редактора]

Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

© Идея, составление, дизайн Константин Гришин
© Дизайн, графическое оформление Владимир Савватеев, 2000 г.
© "Русская Фантастика". Редактор сервера Дмитрий Ватолин.
Редактор страницы Константин Гришин. Подготовка материалов - Коллектив
Использование любых материалов страницы без согласования с редакцией запрещается.
HotLog